Возвышенное и земное - Вейс Дэвид - Страница 70

– А я загорюсь. Если буду упражняться и на фортепьяно.

– Вот уже тридцать лет, как я даю уроки игры на скрипке. И никогда еще у меня не было ученика, который играл бы с такой выразительностью, таким чувством и таким безразличием, как ты.

Папа был явно обижен, и Вольфгангу стало стыдно.

– Если вы купите фортепьяно, я напишу скрипичный концерт, – сказал он, – может, даже два.

Папа не мог удержаться от насмешки:

– Смотри не переутомись.

– Они будут коротенькими и легкими, под силу даже его светлости.

– Браво! Может, тогда он признает твою гениальность?

– Я постараюсь последовать вашему совету, Папа. И буду очень рад, если сумею угодить вам своим скрипичным концертом.

Леопольд еще поворчал насчет цены, но все же купил в Регенсбурге фортепьяно, самое лучшее, какое там было. Теперь Вольфганг упражнялся на фортепьяно и на скрипке. Он принялся учить и Наннерль, и скоро она играла на фортепьяно с той же легкостью, что и на клавесине. И они снова возобновили игру в четыре руки.

Как-то вечером, видя, что Вольфгангу не терпится закончить обед и поскорее проиграть только что сочиненный фортепьянный дуэт, Мама пошутила:

– Ты, пожалуй, готов и меня засадить за инструмент.

– А почему бы и нет?

– Не много ли музыкантов на одну семью?

Леопольд, с аппетитом принявшись за тушеное мясо, прекрасно приготовленное Терезой, недоуменно поднял голову и с изумлением посмотрел на Маму, и она уже мягче добавила:

– Я хочу сказать, Леопольд, трех талантов в семье вполне достаточно.

– Ну, уж меня-то за последние годы в таланты не зачислишь, – с горечью сказала Наннерль.

– Ты могла бы стать великолепной исполнительницей, – ответил Вольфганг, – если бы больше упражнялась, но музыка у тебя на последнем месте, а воздыхатели на первом.

У Анны Марии болезненно сжалось сердце. Наннерль скоро исполнится двадцать четыре, неужели ее дочь останется старой девой? Эта мысль приводила ее в отчаяние.

– Всему свое время, – сказала Анна Мария. – Не надо ссориться. Ведь мы же друг другу самые близкие люди!

Спустя несколько недель Леопольд спросил, как подвигается обещанный скрипичный концерт, и Вольфганг ответил:

– Я еще не остановился на теме, но не беспокойтесь, скоро она появится, и такая, что концерт можно будет исполнить при дворе.

Папа успокоился. Вольфганг и словом не обмолвился, что, прежде чем приступить к сочинению, он решил изучить Папину «Скрипичную школу».

Эта «Школа» была для него в детстве Библией; Папа так с ней и обращался: он сам выбирал и давал учить сыну отрывки из нее, не забывая сопровождать их наставлением о пользе упорного труда. Теперь Вольфганг читал ее от начала до конца. «Школа» содержала немало элементарных истин, но были в ней и вещи, неизмеримо более глубокие, чем обычные инструкции по усовершенствованию техники.

Через всю «Школу» красной нитью проходила мысль – а заключительные главы изобиловали сопоставлениями, подтверждающими ее, – что скрипач, пусть даже виртуоз, в первую очередь слуга музыки. Когда дети возносили ему хвалу, Папа часто восклицал: «Хватит! Я ведь не святой!»

Но за преданность скрипке, думал Вольфганг, его следовало бы причислить к лику святых. Дочитав до конца «Скрипичную школу», он проникся новым уважением к Папе и с готовностью принялся за сочинение своего первого скрипичного концерта. Вольфганг избрал тональность си-бемоль мажор и написал первую часть Allegro moderato. Он вспоминал лучшие произведения скрипичной музыки Вивальди, Тартини, Боккерини и Нардини и писал в той же манере – весело и живо.

Во второй части, Adagio, его собственная натура возобладала, и он сосредоточился на мелодии – музыка была простой по композиции, но теплой и звучной. Ему нравилась сдержанная взволнованность избранной им темы. Она была подобна легкому, приятному сновидению. И в то же время в ней намечалась танцевальная мелодия, под которую он, влюбленный и изысканно-учтивый, выступал величаво об руку с какой-нибудь прекрасной дамой, ну, скажем, с графиней Лютцов. Он писал со страстью, но страстью сдержанной, музыка, созданная им, согревала сердце.

После проникновенной второй части следовала третья – бравурное Presto, словно созданное для такого виртуоза, как Нардини, лучшего из всех слышанных им скрипачей, и, может быть, его друга Томаса Линлея, которого он до сих пор вспоминал.

Через месяц Вольфганг показал Папе законченное произведение, и тот похвалил:

– Вещь звучная и вполне годная для исполнения. Вольфганга это удивило и разочаровало. Он ожидал большего. По-видимому, отец недоволен концертом, решил он.

На самом деле Леопольду концерт очень понравился, но он не хотел захваливать сына, чего доброго, еще разленится и перестанет работать.

– Теперь, раз уж ты освоился с формой, – добавил он, – напиши-ка еще один концерт. С наступлением весны Колоредо больше интересуется охотой, чем музыкой. Напиши два марша и серенаду, на какое-то время с него хватит, и ты сможешь сочинять для себя.

Вольфганг сочинил для архиепископа два марша и серенаду и тут же приступил к новому скрипичному концерту. Он избрал ре-мажорную тональность, но, окончив концерт, остался недоволен. Концерт был нисколько не лучше первого.

В поисках темы он бродил по городу, прислушивался к его звукам, но ничто не вдохновляло его. На Домплац и Резиденцплац постоянно толпился любопытный народ. По толстым черным чулкам этих людей, их скромным теплым жилетам и грубым башмакам Вольфганг распознавал в них провинциалов, Зальцбург казался им невиданным и чудесным городом. Среди деревенских девушек встречались и хорошенькие, они будили в нем смутные желания. Барбара фон Мельк уехала погостить в Вену, а графини Лодрон и Лютцов – две женщины, с которыми он так любил поговорить, проводили лето в своих имениях.

Работая над первыми двумя концертами, Вольфганг старался не привносить в них свое настроение, но третий он писал в полном смятении чувств: их нужно было выразить, привести в порядок. Папа, несмотря на летнее время, простудился и лежал в постели, и Тереза ухаживала за ним; Мама причесывала Наннерль, ожидавшую прихода возможного и достаточно завидного жениха, а Вольфганг томился от одиночества и тоски. И однако все в нем пело, а в голове непрестанно звучала прелестная мелодия. Устоять перед красивой мелодией было выше его сил. Сам того не замечая, он потянулся за пером и записал ее. Записывал старательно, сознавая, что в ней нашли выражение все одолевавшие его чувства. Вольфганг сочинял, позабыв обо всем, и вдруг его осенило: ведь раньше он всегда писал в угоду кому-то, но этой музыкой он вряд ли кому-нибудь угодит.

Папа не проявил интереса ко второму концерту, и Вольфганг был рад, хотя его и обидело явное безразличие отца. Он рассчитывал, что новая вещь придется Папе больше по вкусу: ведь в этой музыке он впервые высказывал свои сокровенные мысли и писал ее так, как хотел.

Пока он сочинял первую часть третьего концерта, не уступающую по выразительности симфонии, чувство одиночества исчезло. В первых пассажах Allegro доминировал оркестр. Вольфганг изливал тут свою душу. Он работал изо дня в день в концертном зале, стараясь не обращать внимания ни на летнее солнце, заливавшее Ганнибальплац, ни на смех детей, игравших во дворе позади дома. Тема развивалась. Теперь концерт соль мажор стал словно бы дуэтом его и Папы; солистом был он, а оркестром – Папа. Оркестр звучал энергично, настойчиво, живо, как бы выражая Папин характер, а солист по большей части подчинялся ему. Заканчивалась первая часть мощным нарастающим звучанием торжествующего оркестра.

Никогда еще Вольфганг так не раскрывал в музыке свое сердце, как во второй части. Он жаждал физической любви. Но только не вульгарной, не грубой. Не мог он допустить стенаний, слез, укоров. В своей музыке он изобразит любовь такой, какой она должна быть, а не такой, какой бывает в жизни. В Adagio ясно звучал голос солиста, его голос. Adagio пело. Ведь любовь поет! Она – не мираж, даже если мираж все остальное. Он писал о любви, какой мечтал для себя. Он свободно изливал свои чувства. В каждой ноте билось его сердце. Домашним было строго-настрого запрещено беспокоить Вольфганга, когда он сочинял, но обратись сейчас к нему кто-нибудь, разве бы он услышал? Музыка пела в нем, и он чувствовал себя всесильным. Но нужно держать себя в узде, отбирать, совершенствовать, очищать от лишнего и случайного. И непременно использовать все возможности скрипки: ее певучесть, грациозность, выразительность.