Правило крысолова - Васина Нина Степановна - Страница 67

Совершенно изнемогшая от ненормальности происходящего, озверевшая от подобного обращения и незавершенности самой великолепной любовной игры, в которую мне приходилось играть, я поворачиваю голову и впиваюсь изо всех сил зубами в грудь мужчины. Остановился. Напряг мышцы груди и покорно ждет. Он что, думает, я решила так поужинать? Я уже собралась заорать во все горло от отчаяния и желания прибить этого идиота, но он закрыл мой рот губами. Поцелуя как такового не получилась, потому что я почувствовала соленый привкус, отстранилась и обнаружила, что его рот в крови. Облизываю свои губы. Я прокусила ему грудь. Что со мной происходит, черт возьми?! Где я и что вообще делаю?

Мне стало так жалко себя, замотанную в простыню и дрыгающую ногами, укусившую до крови идиота, намылившего меня во всех местах, облитую вчера поносом шимпанзе, меня, которой, вероятно, скоро предстоят очередные и самые страшные похороны, проспавшую две ночи в тюремной камере, подставившую себя двум потерявшимся детям – детей мне тоже стало очень жалко, и бабушку, и даже замученную дрессировкой шимпанзе – так жалко, до истерики и ведра слез. Все кончилось хорошо – я зарыдала, обильно поливая слезами полоску стекающей крови на груди сына хозяйки. Меня уложили на перину, укрыли одеялом и даже покачали прогнувшуюся сетку. Дети, конечно, от моих криков и рыданий проснулись, Лора, правда, почти не участвовала в утешении, она глаз не могла отвести от голого Богдана, но все равно, даже не глядя, нащупала мою голову и гладила по волосам, а когда Богдан ушел и Антон, поплакав со мной немножко, тоже угомонился и лег в кровать, она легла рядом со мной и немедленно стала выяснять, как именно у меня с Богданом все было. Узнав, что ничего не было, прижала мою голову к себе и разрешила:

– Тогда, конечно, плачь!

Я проснулась, как от толчка. Нащупала на стуле свои часы. Около семи. Ладно, если уж я проснулась, надо все основательно проверить. Натягиваю на себя свою одежду, еще прихватываю в коридоре чей-то ватник, одалживаю сапоги. И вот, с трудом передвигая ноги в огромных сапогах, я иду к пруду и на фоне светлеющего неба и тонкой розовой полоски у горизонта выгляжу на пригорке, вероятно, как навозный жук, ползущий куда-то на задних лапах.

У пруда стоят двое мужиков, курят и переговариваются. Один из них держит сапоги, другой – ворох одежды. Я осматриваю серую поверхность воды, и в это время Богдан выныривает на середине пруда. Мужики загалдели, один что-то доказывает, другой категорично требует: «Проиграл – плати!»

Плетусь к дому. Итак, он купается, похоже, в любое время года. Зимой, вероятно, приходит на пруд с ледорубом, чего еще ждать от мужика, вытворяющего такое в бане с голыми девушками.

Хозяйка позвала меня в кухню и вручила огромную чашку кофе. Она варит его в кастрюле. Еще бы, я насчитала семь… девять человек за столом. Стараются откровенно меня не разглядывать, а те взгляды, которые я отлавливаю, какие-то жалостливые.

– Я как раз рассказывала, что ты взяла на воспитание детей своей тетки. – Хозяйка подвигает ко мне кувшин со сливками. Я уже знаю, что они не льются, и ищу глазами чистую ложку на столе. – Как жить-то будете? Ты небось своими фильмами на троих не заработаешь. Девчонка опять же с причудами. Мальчик, я думаю, неприятностей не доставит, а девчонка – огонь!

Место ее сына не занято.

Весь дом пропах кровью. Или сырым мясом. Опускаю нос в чашку и с наслаждением вдыхаю запах крепкого кофе. Именно в этот момент я решила, что она мне нравится. Хозяйка мне нравится. Мне нравится, как она курит и разговаривает одновременно, как варит кофе, как почувствовала с одного взгляда детей, мне нравится ее посуда, занавески на окнах, холодная зелень ее глаз, и черные волосы, и профиль постаревшей персидской княжны.

Пока она вынимает из духовки пирожки, я жадно ее разглядываю и вдруг ловлю себя на сравнении. Ксения и Ханна… Свекровь и невестка. Из отрывочных разговоров я поняла, что привязанность их была такой сильной, что в один прекрасный день Ксения честно сказала мужу, что любит Ханну и спать с ним будет уже как бы изменяя той. Они с Ханной понимали друг друга с полуслова, не просто с жеста, а с намека на жест.

Когда бабушка сердито выговаривала своей дочери, чтобы она прекратила портить жизнь свекру («…ты только представь меру своей стервозности! Ты, похотливая кошка, не можешь залезть в постель к Питеру и отнимаешь у него жену!!), Ханна смеялась. „Мама, – смеялась она, – да ты испорченней меня! Нам просто нравится запах друг друга, и жесты, и голос! Какая постель? Нам нравятся одни и те же книги, песни, цвета и духи, и все! Я – это несвершившаяся Ксения!“

– Называй меня Мариной. – Хозяйка уже ставит на стол блюдо с пирожками. Она по-своему поняла мой застывший, заблудившийся взгляд. – Это мой свекр, – кивает на огромного широкоплечего старика, – Богдан в него пошел. Это сват, это сватья, это племянник с женой, это сосед, это дочка соседа, она помогала с колбасой. Сохнет по Богдану, но он на нее не западает. Да ладно краснеть! – прикрикнула Марина на заалевшую тихую женщину. – Мы, считай, родные. Если ты приглянешься Богдану, – кивает мне хозяйка, – она тебя постарается убить, не смотри, что тихоня, она сильная и себе на уме. Ну что, по рюмочке и за работу?

Все загалдели – пришел Богдан. Рядом с тарелкой и чашкой на столе его красные обветренные руки кажутся чудовищно огромными. Чтобы не смотреть ему в лицо и, чего доброго, не заалеть, как дочка соседа, шарю глазами по кухне и натыкаюсь на веселый взгляд хозяйки. Она кивает. Беру свою чашку и иду за ней в комнату.

Меня Марина усаживает на диван, а сама приседает напротив и внимательно вглядывается снизу в мое лицо.

– Я тебе понравилась, – констатирует она. – Наконец-то я тебе понравилась! Слушай, что скажу. Не обижайся на него. Он не дурак, просто с принципами.

– Да-а-а?…

– Он тебя пальцем не тронет, пока не обвенчаетесь. На руках затаскает, заласкает, убаюкает, но не тронет.

Вот это называется – влипла.

– А венок невинности, – я очерчиваю над головой круг, – венок невинности при этом должен быть?

– Не смущайся. Что я, современную молодежь не знаю? Какой венок? Ты же жила без него как-то, и дальше жить будешь, если удерешь. Это я так называю – венчание. А для него это – обещание, зарок, ну, понимаешь? На всю жизнь, значит, и в горе, и в радости. Можете в чулане запереться и друг другу в этом поклясться. Какая разница? Это вы мне сердце согреете, если в церкви кольца наденете.

– Послушайте, Марина… У меня сейчас очень все сложно, проблемы, неприятности, я не знаю…

– Неприятности лучше преодолеваются, если ночью с кем-нибудь любишься. Тогда с утра жизнь пьется в охотку.

– Я должна буду жить с детьми, я…

– А что плохого в детях? Кто скажет – чужих двое, так ведь своих будет еще четверо.

– Я не умею жить в деревне, я никогда не убивала животных для еды, даже кур…

– А кто тебе позволит убивать? На это есть мужчина. Богдан у меня, слава богу, рукой тверд, нож и ружье держит, как настоящий воин, и просто кулаком зашибить может, если сильно рассердить. Ты пей кофе, остынет. Вот так…

Я поспешно заглатываю кофе, смотрю в зеленые глаза хозяйки и замираю, пока она осторожно вытирает мне губы салфеткой.

– Ты многое не понимаешь, вот, к примеру, кухня… Готовить умеешь?

Вспоминаю количество народу за столом, процесс приготовления кровяной колбасы и в ужасе трясу головой, потом вспоминаю о своих кондитерских экспериментах и прячу глаза.

– И не надо. Кухня – моя. Выбери Богдан дочку соседки – мне придется уйти, иначе мы с ней друг друга сковородками поубиваем, а ты мне по сердцу, оттого что не полезешь на мою кухню. И стряпня тебя моя радует, и не осудишь ты меня, если что, у самой нос в пушку, так ведь?

Трогаю нос. Вспоминаю черно-красно-белое белье с кружевами, длинные перчатки и туфли на тончайших шпильках к ним в пару.

До обеда Лора отстреливает из охотничьего ружья жестяные банки на поваленном дереве в лесу, Антон вертится на кухне, я каждые полчаса дегустирую очередное колбасное изделие – «эту еще попробуй, кажется, чеснока переложили… закуси огурчиком, а то шейку не распробуешь…» – и к полудню понимаю, что если немедленно не уехать, то распухну от обжорства и соглашусь на любые клятвы и обещания, потому что видеть, как он колет дрова во дворе, больше не могу – по пояс голый, замирающий с поднятым колуном и вдруг переводящий глаза на окно, за которым я затаилась, борясь с отрыжкой и изнемогая от самой настоящей похоти.