Утоли моя печали - Васильев Борис Львович - Страница 83

Вскоре после того как Вологодов поспешно вышел вслед за горничной, из своей комнаты появился одетый по-дорожному Василий Олексин. Сказал, что уезжает, немного посидел для приличия и распрощался, троекратно расцеловавшись. Роман Трифонович и Иван поехали вместе с Василием на вокзал, и в малой гостиной остались Варвара и Аверьян Леонидович. И молчали, поскольку Варя все время настороженно прислушивалась, а Беневоленский размышлял о чем-то своем.

– Господи, что же так долго-то?.. – не выдержав, вздохнула Варя.

Аверьян Леонидович очнулся от дум, посмотрел на нее. Спросил неожиданно:

– Господин Вологодов влюблен без взаимности?

– Вот это сейчас и выяснится. Наденька всегда была непредсказуема как в чувствах, так и в поступках. Но Аня права, сказав, что любовь творит чудеса. И я… Я уповаю на чудо, Аверьян Леонидович. Только на чудо.

– А я – на молодость, Варвара Ивановна, что, впрочем, в конкретном случае одно и то же. Человеческий организм использует любые резервы, пока…

– Почему вы замолчали, Аверьян Леонидович? Сказали – «пока». Пока – что?

– Пока не утратил смысла собственного существования, – помолчав, сказал Беневоленский. – Чем выше эмоциональное развитие человека, тем больше он зависим от внешних раздражителей.

– Простите, но я ничего не поняла. Вы щадите меня, Аверьян Леонидович?

– Я не психолог, Варвара Ивановна, я – обычный медик, умеющий лечить то, что он видит. Но мне кажется, что любому человеку необходима вера в собственную самоценность. Обычно женщины подкрепляют эту уверенность в себе жаждой любви или хотя бы мечтою о ней. Вот почему я и позволил себе спросить вас, есть ли у господина Вологодова хоть какая-то надежда на взаимность.

– Кто знает, какова сейчас моя сестра? – тяжело вздохнула Варвара.

В гостиную вошел Иван.

– Проводили Васю. Роман поехал по делам, обещал быть к обеду. Что нового?

– Пока… – начал было Аверьян Леонидович.

Но тут же замолчал, потому что в гостиной вдруг появился Викентий Корнелиевич. Со странной, будто застывшей в глазах улыбкой, которую он, как всем показалось, бережно донес и очень боялся потерять. И никто не решался что-либо сказать, даже Варя. Все просто смотрели на него.

– Господа, я…

Вологодов вдруг решительно шагнул к Варваре и склонился, надолго припав к ее руке.

– Что, друг мой? – тихо спросила Варя.

– Господа, я счастлив, – впервые широко улыбнувшись, сказал он. – Я безмерно счастлив, господа, я… Я признался в любви Надежде Ивановне, и она… Она приняла мое признание. Она даже поцеловала меня. Вот сюда, в щеку. И тогда я… Я осмелился предложить Надежде Ивановне не только свое сердце, но и свою руку.

Викентий Корнелиевич опять замолчал, по-прежнему счастливо улыбаясь.

– И что же Наденька? – напряженно спросила Варвара. – Она ответила вам?

– Совершенно разумно, господа, в высшей степени разумно! – Счастье буквально распирало Вологодова. – Наденька… То есть, извините, Надежда Ивановна выразила естественное желание подумать. Это – ее право, господа, ее неотъемлемое право! «Я глубоко благодарна вам, – сказала она. – Позвольте же мне самой сделать ответный шаг, когда я найду в себе силы для этого.»

– Найдет в себе силы? – переспросил Аверьян Леонидович. – Так и сказала?

– Именно так! – Викентий Корнелиевич воинственно выпрямился. – Вы усматриваете в этом…

– Я усматриваю в этом первый звоночек на пути к окончательному выздоровлению, – улыбнулся Беневоленский. – Это – добрый знак. Очень добрый и обещающий знак.

– Я почувствовал это! – Вологодов благодарно пожал руку Аверьяну Леонидовичу, а заодно и Ивану. – Мы довольно долго разговаривали с Надеждой Ивановной, и я пришел к выводу, что это – просто потрясение. Да, это огромное нервное потрясение…

«Он успокаивает нас, – думала Варвара, слушая Вологодова и не забывая сохранять на лице улыбку. – А заодно и себя. Господи, он действительно любит эту несчастную девочку, но что-то не так. Что-то его очень тревожит. Очень тревожит… Он же места себе не находит, пребывая в счастье и страхе одновременно…» И сказала:

– Извините, господа, я вас ненадолго покину.

А выйдя, тут же поднялась к Надежде. Чуть приоткрыла дверь спальни – слава Богу, что Роман не выносил никаких скрипов! – увидела сидевшую подле Наденькиной кровати Грапу и поманила ее.

– И хорошо, и как бы не очень, – зашептала Грапа, не ожидая вопросов. – Что хорошо, поди, и сами знаете, господин Вологодов счастливым ушел. А она серьезной осталась. Уж такой серьезной, что глаза – в одну точку, и будто меня не слышит. А я говорю, говорю – надо же было говорить, чтобы отвлечь ее.

– Она сказала хоть что-нибудь? – нетерпеливо перебила Варвара.

– Сказала. – Горничная помолчала, припоминая каждое сказанное Наденькой слово. – «Форму он любит», так сказала. Закрыла глаза, себя слушала, а не меня. – Грапа вздохнула. – Потом… Я уж думала, что она уснула, а она вдруг: «Значит, меня нет».

– Что?..

– «Значит, меня нет», – старательно повторила горничная.

– Вот почему Вологодов такой, – задумчиво сказала Варя. – Счастье со страхом пополам. Он почувствовал это. Господи, что же нам делать-то, Грапа?

– Утро вечера мудренее. Только не надо больше ее мучить, Варвара Ивановна. Оставьте нас двоих, будто в больнице мы. Придет завтрашний день, там и поглядим.

– Там и поглядим, – вздохнув, согласилась Варвара.

«Все разумно, но как же не по-девичьи жестоко. – Обе коротких фразы, сказанные Надеждой, не переставали звучать в голове. – Она дает себе полный отчет во всем и при этом беспокоится о других. О Ване Каляеве, о Вологодове. О тех, чье поклонение она ощущала. Теперь она боится, что может принести им несчастье. Как Феничке… Да, да, как принесла это несчастье Феничке. Боже мой, насколько же безмерно благородство души твоей истоптанной, Наденька моя, Наденька…»

– Ждал вас, Варвара Ивановна, – тихо сказал Викентий Корнелиевич, подойдя к ней в холле. – Знал, куда вы пойдете, и – ждал.