Скобелев, или Есть только миг… - Васильев Борис Львович - Страница 73

Наконец, существовал ещё один, минский, якорёк, о котором не знал никто, даже горячо любимая матушка. Им оказалась Екатерина Александровна Головкина.

– Если некоторые женщины грешны по собственной воле, то все мужчины греховны изначально, Михаил Дмитриевич. Этого, надеюсь, вы не отрицаете.

– Отрицаю решительно. Ева соблазнила Адама, протянув ему надкушенное яблочко.

– Легенда – не аргумент. Даже библейская.

– Всякая легенда основана на тысячелетних изучениях человеческой натуры…

Он злил её, не желая этого, потому что неосознанно преследовал иную цель. Екатерина Головкина виделась ему редутом, который требовалось не просто сокрушить, но подчинить, заставить капитулировать, признать его волю. Сокрушить было можно, но с капитуляцией и признанием его воли пока не удавалось. Игра была азартной, а перед азартом Скобелев был бессилен: азарт затягивал его, увлекал, приятно тревожил, а время шло.

– Женщины спасают человечество от страшного мужского порока. Если бы не мы, Михаил Дмитриевич, сильный пол давно бы захлебнулся в бочке с вином.

– Весьма самодовольное утверждение, Екатерина Александровна, – говорил Скобелев, пряча улыбку в надушённых бакенбардах. – Американский доктор Вильямс убедительно доказывает прямо противоположную точку зрения. Согласно закону, открытому Дарвином, пьянство освобождает общество от никчёмных особей, потомство от которых иметь нежелательно и даже опасно. Ранее это делали дуэли и бесконечные поножовщины, в которых погибал слабейший, милые дамы получали здоровых детей, и прогресс шёл семимильными шагами.

– Признайтесь, Михаил Дмитриевич, что вы только что придумали этого Вильямса.

– Отнюдь, Екатерина Александровна. Макгахан привёз мне журнал, который я готов завтра же представить вам.

– И сами же будете переводить? О, какой хитрец!..

Он тогда вспомнил о Макгахане к слову, в шутливом споре. А вечером того же дня получил сообщение, что один из его вернейших друзей скончался от сыпного тифа.

Скобелев всю ночь пил один. Очень хотел напиться до беспамятства, чтобы унять боль, но не пьянел. И не ведавший страха американец, с которым он прошёл Туркестан и Болгарию, с грустным пониманием все время смотрел на него…

Когда корреспондент спал? У Михаила Дмитриевича сложилось впечатление, что никогда. Во всяком случае, он ни разу не видел его спящим. В изматывающей туркестанской жаре, в ранних болгарских снегах и морозах он всегда оказывался рядом и всегда везде успевал. И всегда улыбался, но улыбался только ему, Скобелеву, и никому больше. Остальным вежливо показывал свои американские зубы, а ему – улыбался по-русски, открыто, всей душой.

– Почему вы приехали в нашу глухомань, дружище?

– Мечтал найти хотя бы одного из прославленных Александром Дюма мушкетёров.

– У нас, в России? Мы – из другого теста.

– А я, представьте себе, нашёл. Всех четверых – в одном характере. Отчаянного Д’Артаньяна и пьяницу Портоса, страстного Арамиса и мудрого Атоса. Вглядитесь в зеркало, Скобелев, когда будете подстригать свои надушённые бакенбарды.

А тот несчастливый поиск в Туркестане? Выехали втроём: он с Макгаханом да казак-коновод. Всего-то и хотел тогда Скобелев – чуть заехать за посты, да заболтались и нарвались на разъезд кочевников. И столь непростительно, что встретили их прицельным залпом. Казака ранили, под корреспондентом убили лошадь.

– Скачите за подмогой, Скобелев! – закричал он тогда. – Я задержу их!..

– Я – воин, черт побери!..

– Скачите, говорю вам! У меня – винчестер и два револьвера!..

И ведь держал хивинцев, пока Скобелев помощь не привёл. Не дрогнул, отстрелялся и казака спас.

– Как же это удалось вам, дружище?

– Ваша пустынная глухомань, Михаил Дмитриевич, весьма похожа на наш Дикий Запад. Правда, везде есть свои особенности, ради которых и существует наша профессия.

Макгахан всю жизнь рисковал собою, чтобы поведать всему миру о его особенностях. Он жил ими. Жил…

В эту ночь Скобелев похоронил Макгахана в своей душе. Воздал должное, отпел и помянул. И продолжал наблюдать за строительством и ремонтными работами, регулярно бывал на солдатских учениях, читал офицерам лекции о взаимодействии родов войск, аккуратно отвечал своим многочисленным корреспондентам, раз в неделю встречался с Екатериной Головкиной, неожиданно сменив безуспешные штурмы спокойной длительной осадой.

– Я рада переменам в вашем беспокойном характере, Михаил Дмитриевич.

– Только не говорите, что я полысел. Это единственное, что меня может испугать по-настоящему.

– Я имею в виду ваш моральный, а не физический облик. Вы как-то вдруг повзрослели, и ваше безудержное гусарское самодовольство решительно попятилось в вашей душе. Или я ошибаюсь, и это всего-навсего очередная игра?

– Мужчина имеет всего две возможности проявить себя. На поле боя и за карточным столом.

Скобелев тогда отшутился, а через месяц приехал отец. Генерал Дмитрий Иванович.

– Меня востребовал Его Высочество великий князь Николай Николаевич, – весьма торжественно объявил он чуть ли не с порога. – Поспешаю в Петербург, но решил поглядеть на тебя. Вели Млынову…

– Млынов в Туркестане. Но его заместитель сообразит, что нам требуется. Баранов, распорядись!..

– Это ты напрасно, – искренне огорчился Дмитрий Иванович. – Тебе, Мишка, до старости нянька нужна, а лучше Млынова ты все равно никого не отыщешь.

– Агентурный разведчик мне сейчас куда как няньки важнее, батюшка.

Хорошо выпили, с аппетитом закусили, и уж к концу обеда отец вдруг хлопнул себя по лбу:

– Совсем из башки выскочило! Твой однокашник по пансиону Жирардэ князь Сергей Насекин застрелился в Болгарии. Матушка Ольга Николаевна говорила, он у неё детскими домами занимался… Что с тобой, Мишка?

– Ничего, Дмитрий Иванович. – Просто бокал Михаил Дмитриевич выронил из вдруг задрожавшей руки.

«Серж. Сколько же им было тогда? Лет тринадцать-четырнадцать. Спокойный, улыбчивый мальчик, навсегда привязавшийся к дерзкому, громкому, не в меру озорному Мишке Скобелеву, как привязываются порою к своей полной противоположности. Поклялись непременно что-то важное совершить для России, и княжич Насекин первым руку располосовал, чтобы клятву ту юношескую кровью скрепить. Да так ножом тогда полоснул, что кровь с трудом остановили…»

– Не пей, Мишка. Разве горе в коньяке утопишь?

– Не мешай мне, отец. Прощаться не мешай.

Странно, ещё мальчишкой – там, в пансионе – Серж ко всем обращался только на «вы». Сначала однокашники решили, что это – от рюриковской спесивости юного княжича, а потом поняли, что причиной была безмерная деликатность. Он всю жизнь стеснялся самого себя…

– Извини, батюшка. Я пойду к себе, утром увидимся. Баранов тебя уложит.

– Это ты меня извини, ляпнул, не подумав. Считал, что смертей ты вдосталь навидался…

– Ничего. Привыкаю.

Прошёл в свою спальню. Стоя налил вина, стоя выпил.

«Прощай, Серж…»

И тяжело опустился в кресло.

Что он сказал тогда, в Кишинёве, при их первом свидании после длинного перерыва? Что?.. Тогда Михаил Дмитриевич был весь погружён в собственные обиды, очень уж любовался собою и этими незаслуженными обидами, а князь Насекин ведь сказал что-то важное. Не тогда – сейчас ставшее важным. Кажется…

– Игнатий Лойола[60] потому-то и был велик, что не знал ни женщин, ни семьи.

«Вот откуда вылетела твоя пуля, Серж. А я ещё болтал, что свист пуль имеет свою благодатную сторону…»

Нет, князь Насекин пуль не боялся. То есть, конечно же, боялся, все нормальные люди их боятся. Но ему хватало воли не показывать этого, хватало. Дважды под дуэльными пистолетами стоял: один раз свою честь защищая, второй – скобелевскую, как свою. И оба раза выстрелил в воздух. В Ташкенте?.. Да, в Ташкенте. Там нашлись весьма задиристые господа офицеры.

Человек ощущает только своё одиночество, это естественно, потому что оно – своё, личное. А все личное прячут в душе за семью замками. Но что Скобелеву всю жизнь мешало понять одиночество друга собственной юности, что? Да самолюбование, вот что. Самолюбование и стремление нравиться всем остальным. Ещё Герцен как-то сказал, что у нас, русских, очень уж развит бугор желания нравиться. Вот и тебе, Михаил Дмитриевич, всю жизнь нравилось нравиться. Чтоб только на тебя и смотрели, как ты в белом мундире под пулями бравируешь… А друга – скромного, честного, деликатнейшего – ты просмотрел. Хотя четыре… Нет, пять раз были рядом, бок о бок, что называется. В Париже, в Москве, в Ташкенте, в Кишинёве, в Болгарии. Он тебе правду говорил, а ты только плечи ещё шире разворачивал, собою любуясь…