Скобелев, или Есть только миг… - Васильев Борис Львович - Страница 60

– Это ж какими деньгами ты за всю дивизию оплатишь? В карты, что ли, выиграл? Так ты в них отродясь не выигрывал, насколько мой карман помнит.

– Князь Имеретинский обещал средства изыскать, – как можно естественнее сказал Скобелев, склоняясь над бумагами, чтобы спрятать усмешку.

– Имеретинский? – с сомнением переспросил старик. – Ну, это другое дело, ежели Имеретинский.

– Нарочный от генерала Ганецкого, – доложил Мокроусов, появляясь в дверях. Юный корнет, розовый от воодушевления и скачки, влетел в комнату. Звякнув шпорами, доложил, что генерал Ганецкий просит тотчас же прибыть к Осману-паше генерала Скобелева.

– Какого именно Скобелева? – простовато спросил Михаил Дмитриевич.

Ему вдруг по-мальчишески захотелось, чтобы отец присутствовал при этой встрече. Потому-то и прикинулся непонимающим и даже немного растерянным. И – угадал.

– Обоих, ваши превосходительства! – не задумываясь, гаркнул корнет, поскольку не получил от Струкова ясных указаний.

Оба Скобелева прискакали к шоссейной караулке, когда разоружение уже закончилось. Турецкие офицеры строили угрюмых, подчинившихся своей участи аскеров под наблюдением русских конвойных команд. Ганецкий уехал с докладом к главнокомандующему, и всем распоряжался Струков. Он радостно приветствовал Михаила Дмитриевича, с некоторым удивлением – его отца, и приказал Нешед-бею доложить об их прибытии Осману-паше.

– Он вас представит, а меня извините, ваши превосходительства. Дел по горло.

– Аскеров накормить надо, Александр Петрович, – сказал Михаил Дмитриевич.

– Хлеб вот-вот подвезут, я распорядился. А с мясом до утра обождать придётся.

Вернулся Нешед-бей и с поклоном пригласил генералов в караулку. Оба Скобелева последовали за ним; в первой комнате уже не было офицеров, а размещались тяжело раненные: здесь работал Хасиб-бей и двое русских врачей. Адъютант распахнул дверь во вторую комнату, и генералы вошли в неё.

Осман-паша сидел на прежнем месте, но встал с помощью подскочившего адъютанта. С недоумением посмотрев на седого генерала, сначала почтительно поклонился ему, а затем протянул руку Скобелеву-младшему и что-то сказал, улыбнувшись.

– Его превосходительство говорит, что пожимает сейчас руку будущему русскому фельдмаршалу, – перевёл Нешед-бей.

– Передайте паше, что я искренне завидую ему. Он оказал своей родине неоценимую услугу.

Когда адъютант перевёл, Скобелев представил отца. Осман-паша ещё раз почтительно поклонился, но продолжал смотреть только на молодого генерала.

– Судьбе угодно было, чтобы я отдал свою саблю генералу Ганецкому, но было бы куда справедливее, если бы я вручил её вам, Ак-паша, – наконец сказал он. – Вы дважды заставили меня подумать о поражении, а значит, и дважды победили, – он вежливо улыбнулся старику. – Я с почтительнейшим удовольствием поздравляю вас, генерал, с великим сыном.

– Ничего, – невпопад ответил Дмитрий Иванович, растерянно погладив усы. – Пил бы поменьше, так и вовсе цены бы ему не было.

Неизвестно, как перевёл эту фразу Нешед-бей, но Осман-паша тихо рассмеялся.

– Кровный скакун спотыкается чаще рабочей лошади.

Скобелева резанула эта покровительственная похвала. Он был военным не просто по призванию, а по особому складу души, где все, все решительно подчинялось восторженному азарту боя, ослепительной уверенности в победе и убеждённости в своей правоте. Он всегда уважал противника, кто бы им ни был, но при этом внутренне требовал и ответного уважения. Не к себе – для этого он был достаточно самоуверен, – а к делу, которому служил.

– Подобный афоризм я могу адресовать и вашему превосходительству.

Осман-паша продолжал улыбаться, но из этой улыбки уже уходила искренняя теплота.

– После Третьего штурма Плевны с поля боя выбрался солдат. Я навестил его в лазарете, и он рассказал, как на его глазах добивали моих раненых, паша.

– Война жестока. Кроме того, это делали башибузуки.

– Это были ваши воины, Осман-паша, – отчеканил Скобелев. – Вам известно, что у нас действуют лазареты для пленных? Вам известно, что мои солдаты под огнём вытаскивали раненых аскеров, которых вы бросили на верную гибель?

– Мне известно, что вы оказываете помощь раненому противнику, но аскер этого не знает и не узнает никогда, – сухо сказал Осман. – Аскер знает одно: с ним поступят так, как поступает он. И чтобы он не сбежал в ваши лазареты, я вынужден закрывать глаза на его жестокость. Это – закон войны, генерал.

– Это нарушение законов войны, паша. Вы не уверены в своих солдатах, а потому и повязываете их страхом за совершенные преступления. Вам не кажется, что вы заменили солдатскую честь круговой порукой бандитов?

– Мне кажется, что вы – последний генерал в истории, который ещё верит в эту самую честь.

Вошёл Струков, сообщивший, что по повелению великого князя Осман-паша должен отбыть в Плевну и что личный экипаж паши уже подан. Турецкие офицеры на руках вынесли раненого командующего и усадили в экипаж, запряжённый парой в английских шорах. Хасиб-бей устроился напротив паши, Струков верхом ехал сбоку, а сзади двигался конвой улан и турецкая свита паши.

– Генералам и в плену ни жарко ни холодно, – вздохнул старший Скобелев, когда кортеж скрылся вдали. – Тебя, поди, тоже на руках носить будут, коли в плен угодишь?

– Нет уж, ваше превосходительство, я всегда застрелиться успею, – неожиданно зло отрезал сын.

4

Через неделю ровно в двенадцать дня наступившую тишину вновь нарушил грохот канонады: русская артиллерия салютовала въезду Александра II в Плевну. В одном из лучших болгарских домов был сервирован завтрак для императора, особ царской фамилии, румынского князя Карла и некоторых приближённых. Во дворе были накрыты столы для офицеров свиты, за которыми ухаживали болгарские девушки в праздничных нарядах.

В доме едва успели поднять бокалы за здоровье императора, как за окнами раздался шум: пленный турецкий полководец шёл к дому, опираясь на Хасиб-бея. Русские и румынские офицеры встали. Осман молча пересёк двор и сразу же был введён в праздничную залу. Низко поклонившись, Осман-паша остановился у порога.

– Что вас побудило прорываться? – спросил Александр после весьма продолжительного молчания.

– Долг, Ваше Величество.

– Отдаю полную дань уважения вашей твёрдости в исполнении священного для всех долга служения своей родине, – напыщенно сказал Государь. – Знали ли вы о полном окружении Плевны?

– Я не знал подробностей, Государь; но даже если бы я знал их, я бы все равно поступил так, как поступил.

– На что же вы рассчитывали?

– Полководец всегда рассчитывает на удар там, где его не ждут, Государь. В данном случае я надеялся, что генерал Ганецкий примет мою демонстрацию за направление решающей атаки.

– В знак уважения к вашей личной храбрости я возвращаю вам вашу саблю.

– Благодарю, Ваше Величество, – паша склонился в глубоком поклоне.

В то время как происходила эта театральная церемония, Дмитрий Иванович Скобелев прискакал к сыну. Оба генерала были молчаливо обойдены приглашением к царскому завтраку; но старику стало известно, что сын утром испросил аудиенцию и был принят императором.

– Унижался? – загремел Дмитрий Иванович, едва переступив порог. – Сапоги царские лизал, а что вылизал? Вот что! – он повертел фигой перед надушённой и любовно расчёсанной бородой сына. – Тебе сам Османка руку тряс, а хрен вам вместо праздничка, хрен с редькой, ваше превосходительство!

– Хрен с редькой – тоже неплохая закуска, – улыбнулся Михаил Дмитриевич.

Он был в мундире при всех регалиях и вместе с парадно одетым Млыновым деятельно накрывал на стол. Столь же парадный Куропаткин молча поклонился разгневанному генералу.

– Празднуешь? – презрительно отметил Дмитрий Иванович. – Унижение водкой заливаешь?

– Не унижение – победу, – улыбнулся сын. – А какую, сейчас узнаешь. Готово, Млынов? Зови.

Млынов вышел. Скобелев критически обозрел стол.