Тени сумерек - Белгарион Берен - Страница 269

Лютиэн плакала, лежа на полу.

— Нет… — руки Моргота разжались, он — уже в облике Мелькора — поднял ладонь. — Мне не нужна легенда о двух несчастных влюбленных, замученных гадким Морготом. И вы не заставите меня такую легенду создать. Я Мелькор. Мелькор, Возлюбивший Мир. Боль мира — моя боль, и вас мне жаль тоже, бедные дети. Я отпускаю вас. Оставьте Камень и идите. И будьте счастливы друг с другом. Спешите — я не предлагаю дважды…

— Предложи это хоть трижды — я не уйду без Камня, — сказал Берен. Едва Моргот, сменив облик, отпустил его, он бросился к Лютиэн, поднял, прижал к себе. — Я, видишь ли, дал себе слово, что добуду у тебя Сильмарилл или умру. А своими словами я не бросаюсь.

— Значит, ты умрешь, — сказал Мелькор. — Мне будет немножко жаль убивать тебя, но мое слово крепче твоего. У вас ничего не получилось, дети мои. Это была хорошая попытка, но она провалилась.

— Мы не твои дети, — тихо сказала Лютиэн. — И никогда ими не были.

— Вот как? А чьи же?

— Ты знаешь, кто сотворил тебя и нас. Ты знаешь, кто наш Отец.

Вала смотрел ему в глаза, и Берен не опускал взгляда. Это не были глаза Моргота, и ничего, кроме обычного страха, человек не испытывал.

— Ты чувствуешь себя очень уверенно, сын Барахира? Ты убежден в своей правоте настолько, что все мытарства твоей жизни не смогли поколебать тебя?

— Это не моя правота, она выше меня. Если ты не поверишь, Мелькор — ты погибнешь окончательно.

— Тогда держись.

Пол раскололся под ногами Берена и он полетел в темноту. Стальные браслеты охватили запястья, цепи рванули руки в стороны так, что хрустнули суставы и лопнула кожа. Крича, он повис в темноте, не видя ни неба, ни дна — но не разжал руки и не выпустил Камня. Одежда истлела в мгновение ока, и порыв горячего ветра унес лохмотья прочь.

— Смотри, — сказал Мелькор. Черная на черном, его фигура виделась до странности четко. Берен глянул туда, куда указывал палец, и снова крикнул: напротив, нагая, висела на цепях Лютиэн.

— Спаси меня, — ее голос был сорван, глаза — сухи, потому что слезы иссякли.

— Отпусти ее, — попросил Берен, задыхаясь. — Отпусти, умоляю.

— Ты знаешь, что должен сказать, чтобы я ее отпустил. Скажи слово, разожми руку — и она свободна.

Берен молчал.

Из темноты молнией взвился огненный бич, обхватил бедра Лютиэн жутким мгновенным объятием. Ее крик разорвал Берену сердце пополам и еще раз пополам.

— Что-то ваш Отец не спешит вас избавить, — Мелькор зевнул со скучающим видом. Берен невольно закрыл глаза — видение не пропало.

Это морок, догадался он. Надо было сообразить сразу — слишком картинно для настоящего застенка. Он сцепил зубы — и преодолел наваждение. Все было по-прежнему: он, целый и невредимый, стоял перед троном Мелькора, а Лютиэн застыла в его руках.

— Незачем Отцу разоблачать дешевый обман, с которым справится и человек.

— Очень хорошо, — в голосе Мелькора сквозило неподдельное удивление. — Кто научил тебя этому? Финрод?

— У меня и своя голова есть.

— Верю, — Мелькор поднял ладонь. — Но ты же понимаешь, что я могу то же самое сделать и на самом деле.

— Только это ты и умеешь.

— Вовсе нет! — Мелькор как будто был готов потерять власть над собой. — Но мне приходится подбирать доводы, доступные твоему сознанию.

— Я не такой дурак, каким выгляжу.

— Дело не в глупости, а в привычке к отвлеченному мышлению. Будь ты эльфом, мне с тобой даже было бы где-то проще. Но ты человек. Цепочка последовательных рассуждений — не то, что может тебя убедить, и потому я обратился к твоему чувственному опыту. Обратимся к нему еще раз.

Мир расточился перед глазами Берена, и каким-то глубинным, внутренним знанием он понял — на сей раз это не морок. Он видит мир таким, как он есть. Все сущее распадалось на мельчайшие частицы, потом еще более мельчайшие, потом еще, а потом он увидел, что и частиц-то никаких нет, а есть сплошное какое-то движение. То, что он всегда полагал плотным, твердым, надежным — на самом деле соткано из сущности, такой же эфемерной как свет. Из своеобразного света. Таким был мир для Валар и майяр, когда они не смотрели глазами плоти. Он состоял из ничего. Он висел ни на чем…

…И все-таки висел. Лежал словно бы в твердых и теплых руках, которые не давали движущемуся, живому «ничто» обратиться в не-сущее, мертвое «ничто».

Берен улыбнулся. То, во что он прежде только верил — теперь он это знал, и знал через бахвальство Моргота. Он зрел и самого Моргота в этом мире — неистовое буйство сил, способное — о, да, все еще способное — перемешать и опрокинуть землю и небеса. Моргот не делал это по той же причине, по которой не убивал Берена — ожидал сдачи и покорности. Он был силен — но и сам лежал в ладонях любви, которую ежесекундно предавал. И рядом с этой любовью он был… просто ничем.

Ноги подкосились, колени встретились с полом, и это было неприятно… Его подхватили под руки, оттолкнув Лютиэн, подняли рывком — он вдохнул и закашлялся.

— Я прав, — еле ворочая языком, проговорил человек.

— Ты прав, — мертвым голосом сказал Моргот, швыряя его об пол, вышибая дыхание. — Только знаешь, это тебя не спасет. Это еще никогда никого не спасало. Я плевал на любовь. Я презираю прощение. Оно не нужно мне, я и так возьму что захочу. Ты слышишь, Берен? Что захочу. А сейчас я захотел ее.

Лютиэн вскрикнула. Берен попробовал подняться, чтобы бежать к ней — не смог. Он был тяжелым, собственный вес гнул его к земле — словно еще один человек, сидел на его плечах…

Не разжимая кулака, он пополз на крик. Он знал, что если выпустит Сильмарилл из руки — им обоим конец. Понять, почему Моргот еще не убил их обоих, он не мог — наверное, все дело было в Камне, в том, чтобы Берен дал согласие, хоть бы и вынужденное, разжать ладонь.

Сапожищи Моргота снова возникли в поле зрения.

— Отдай мне камень, человек. Он не твой. Ты не имеешь на него права. Во всяком случае, не больше, чем я.

— Попробуй возьми, — Берену с трудом верилось, что Моргот стоит здесь, а не сидит у него на загривке всей своей тушей — так тяжко давалось продвижение вперед.

— Я могу увеличивать здесь земную тягу до тех пор, пока твое мясо не начнет отрываться от костей, а сосуды не лопнут под весом крови. Лучше отдай мне Камень.

Он отступил — и Берен увидел Лютиэн. Она, оказывается была совсем близко — просто от того, что делал Моргот, у него было темно в глазах, и от шума крови в ушах ее голос слышался как бы издалека.

— Знаешь, на кого вы сейчас похожи? На парочку вшей, которые изо всех сил спешат спариться. Верни камень, Берен, или то, что ты видел в своем наваждении, покажется тебе игрой.

Человек и эльфийка соединили руки, переплели пальцы — только тогда Берен перевел дыхание.

— Если ты действительно имеешь право на камень, — сказал он. — Ты возьмешь его сам. Если ты не имеешь на него права — с какой стати его тебе отдавать?

— Скажи, если я сейчас возьму ее прямо здесь, а потом отдам Балрогам — она тебя простит?

— О, нет, — Лютиэн, тяжело перевернувшись на спину, засмеялась Морготу в глаза. — Здесь у тебя ничего не получится, о великий Вала! Ты для этого слишком великий! Великоватый — можно и так сказать!

— Такой великий, что если ты нагнешься пониже, тебе в задницу сможет въехать телега, запряженная четверкой быков, — подхватил Берен. Все-таки Лютиэн пристали прекрасные песни, а не позорные стишки. — Такой великий, что когда твои ядра позвякивали при ходьбе, в Хитлуме думали, что это гремит гром!

— Но сейчас ничего не позвякивает, — Лютиэн то ли смеялась, то ли стонала. А может, и то и другое. — Не оттого ли, что Государь Финголфин поработал тут своим мечом?

— Нет, — Моргот опустился возле Лютиэн на колени. — И ты сейчас убедишься в этом.

До Берена донесся треск разрываемой ткани.

— Совершенной формы груди, — Моргот щелкнул языком. — Я ценю красоту. Если тебе так нравится — продолжай держать его за руку. Разрешаю.