Тени сумерек - Белгарион Берен - Страница 237

Этого нолдо звали Айренаром, и освобожденные узники, не сговариваясь, признали его своим вожаком — как Элвитиля признали нолдор с рудников. Впрочем, он старшим над собой считал Берена и очень много беседовал с Лютиэн. Из пойманных обрывков ночного разговора этих троих не спавшая в палатке Даэйрет и узнала его историю.

Его захватили в плен здесь же, когда Саурон штурмовал Минас-Тирит. На башни серебристой крепости Финрода Гортхауэр обрушил Силу. Она не могла понять, что это такое — эльф говорил на синдарине слишком быстро, и произношение было не то, к какому она привыкла. То, что она поняла — черная волна с многими лицами, которые одновременно шли и стояли, с глазами и когтями, разрывающими тело и душу: когда она накатилась, все, кто был на стенах и еще мог стоять — упали, потом в бой пошли орки и он сумел подняться, и даже подобрать меч, хотя был очень слаб. Ородрета понесли на руках по пылающему мосту — это было последнее, что он видел… Он не осуждал тех, кто бежал без него — всех вынести было невозможно; те, кто еще стоял на ногах — прорубились к плавучему мосту и, наверное, обрезали канаты… их не догнали, во всяком случае.

Потом Айренар попал в руки рыцарям Аст-Ахэ… И Гортхауэр, узнав в нем волшебника — так, во всяком случае, поняла Даэйрет, — начал добиваться… чего? И как? Этого она тоже не поняла. И не хотела. Ясно ей было лишь одно: десять лет он не видел солнечного света. Когда замок начал рушиться и крышу их камеры сорвало — он потерял сознание от радости. «Если бы я умер в тот миг — я бы умер счастливым», — так он сказал.

Даэйрет в палатке кусала губы и пальцы и жаждала лишь одного: НЕ ПОВЕРИТЬ. О, теперь она понимала, что чувствовал Берен, слушая Этиль. Как бы она хотела набраться его смелости, выскочить из палатки и закричать: неправда, все — неправда! Но нет — не только в смелости было дело… Берен верил себе, вот почему он был так смел. Ну, пусть бы этот эльф хоть раз сказал что-нибудь такое, что она могла бы радостно назвать ложью и на этом основании опровергнуть все. Но ведь нет. Она сама там была, она видела, как их выносили из развалин — полунагих, в каких-то обрывках ветхого тряпья, исхудавших и израненных. Они плакали и жмурились от невыносимого солнца — а ведь был закат! А на следующий день они снова плакали, провожая гроб Финрода. Они пришли на Остров все — даже те, кто еле ходил. Эльфы Артанора пели на кургане — а эти не могли даже петь…

И все же Даэйрет не могла пожалеть этих эльфов. Что-то в них противилось жалости. Даже сейчас, еле-еле тянущие ноги, одетые с чужого плеча, они были полны достоинства — настолько, что порой казались такими же гордыми и высокомерными, как и их сородичи из войска, в ярких одеждах и сверкающих доспехах. Она не выдержала, когда увидела, как уходят рыцари Аст-Ахэ, подбежала к тем, кто был еще жив, трясла их и била по щекам с воплями: «Почему вы умираете, трусы? Как вы смеете умирать? Посмотрите на эльфов!» Люди Хурина оттащили ее, привели в лагерь бывших узников и посоветовали Нимросу забить ее в колодки. Нимрос (Берен в это время был на острове, как обычно) очень серьезно пообещал, что так и сделает, если она еще раз покинет стан.

А ночью к ней пришел эльф — не из пленных, нет, настоящий эльфийский колдун, глаза которого были полны синего огня — и спрашивал, спрашивал, спрашивал… Пока она не расплакалась — а он поил ее водой и спрашивал дальше. Она не помнила, чем закончился этот кошмар — наверное, она потеряла сознание, и он оставил ее в покое. Нет, помнила еще, как чья-то теплая рука погладила ее по голове.

Даэйрет теперь часто плакала, глаза все время на мокром месте. Она как будто разорвалась надвое: половина ее существа ненавидела окружающих за то, что никто не хочет ее утешить — хотя вторая половина понимала, что здесь каждый сражен своим горем, да еще вдобавок все придавлены смертью Финрода.

Вместе с ним похоронили больше двух сотен человек и эльфов, погибших во время обоих штурмов — половину складывали в могилу по частям, какие смогли собрать после глумления, учиненного Сауроном, и найти в развалинах; а ведь многих и не нашли — только руки и головы. Да еще десятеро найденных в подземелье. Но даже те эльфы или люди, кто приходил на курган оплакать своего родича, в первую очередь вспоминали о Финроде. Каждый человек, которого видела с берега Даэйрет, совершал два возжигания. О Финроде говорилось и пелось так много, что ей уже начало казаться — она знала его.

Как странно: единственный раз в жизни она видела его — уже мертвым, завернутым в похоронные холсты из небеленого льна. Но, едва глянув на его выцветшее, тронутое смертью лицо, она ощутила потерю так остро, как не ощущала ничьей потери. Ей хотелось бы застать его в живых… Хотелось бы, чтобы ее головы в свое время касались его руки, а не руки…

…МОРГОТА…

Тогда, над открытой могилой Финрода, она впервые про себя назвала Учителя этим именем. И сама себя испугалась — как она могла, это же Учитель! И все-таки — не находилось для него другого имени — сейчас, когда песок сыпался сквозь бревна кровли на лицо Финрода.

Она вспоминала все горестные легенды, которые слышала в Аст-Ахэ. Ученики, растерзанные орлами, алая кровь на белой скале… Крылья Изначального… Черные маки… А здесь вырастал под скорбные звуки песни тугой, упругий алфирин, горошинки соцветий лопались, обнажая белую изнанку маленьких цветков, и вскоре весь курган стал зелено-белым… Одиннадцать эльфов Финрода умирали не напоказ, не на белой скале, а во мраке подземелья, и если бы Лютиэн не успела взять замок, так бы и не нашли ни их, ни Берена, погребенного заживо — и не в садах Ирмо, а в смрадном склепе. Легенда Аст-Ахэ померкла.

«Он же предал их» — думала Даэйрет, глядя на поседевшего Берена, который единственный не плакал, восходя на курган. Вот уж кого ей почти совсем не было жалко. Бессердечный чурбан! Как он мог рисковать жизнью друга! И как Финрод мог отдать жизнь за такое чудовище… Да Берен здесь сгореть от стыда, если в нем есть еще душа! Его каждодневные походы на Остров казались ей особенно отвратительными. Кому и что он хочет доказать? Кому это нужно?

Но эльфы не осуждали его — ни в глаза, ни за глаза. Конечно, их изумляло деяние Короля, но при том никто Берена не винил. И Даэйрет поняла, что такое благородство. И после этого поняла, что ей незачем жить. Потому что Учитель — Моргот… Действительно Моргот… С ним она быть не хочет, с эльфами — не может. И вот сегодня утром ее намерение не осуществилось из-за этого нолдо, Айренара. Который…

Который уже второй день почему-то всегда оказывается там же, где и она…

Так он знал или догадался?

Она посмотрела, как он вытачивает ножом ковшик из липы — и снова расплакалась, опустив голову, притворяясь, что дым ест ей глаза, ковыряя ложкой в котле… Вот, ей даже умереть не дают. Хорошо хоть этот страшный пес ушел после похорон Финрода. А то ложился и смотрел своими глазищами, не по-собачьи умными. Так и ждешь, что вот-вот скажет что-нибудь. Когда он в последний раз пришел к Берену и Лютиэн, королевна так и сказала: Хуан пришел попрощаться…

Длинная, узкая, но сильная ладонь сжала руку Даэйрет поверх черенка ложки.

— Ты все время плачешь, — сказал Айренар, отложив свою работу. — И все время жалеешь себя. Мне не всегда понятно, почему смертные делают то или это, может быть, у тебя есть причины желать себе смерти, хотя я их и не вижу… Но чем виновато дитя?

— Ка… кое дитя? — Даэйрет, отнимая у него руку, от изумления хватанула большой глоток воздуха, и ее мгновенно одолела икота.

— Разве ты не знаешь? Дитя, которое ты носишь под сердцем. Сам я не вижу, но Лютиэн сказала мне.

Даэйрет похолодела. Так эта тошнота… Она снова болезненно икнула, и Айренар, зачерпнув кружкой холодной воды, подал ей.

— Разве смертные женщины не знают, что зачали?

Даэйрет покраснела до корней волос. Ее же учили! Она должна была догадаться! И тут же она поняла, что и догадывалась, но не пускала эту догадку на поверхность. Потому что в этом случае — что ей делать дальше?