Тени сумерек - Белгарион Берен - Страница 204

Гили спешился, взял его подмышки, потащил, напрягая все силы и чувствуя, что сам Радруин помогает как может… Когда его нога высвободилась, оба упали, и Радруин лишился чувств. Гили собрался оставить его здесь и ехать, но тут он снова открыл глаза.

— Тебе еще чем-то помочь?

— Не… Если наши одолеют, меня заберут, если наши проиграют — я все равно далеко не уйду…

— А наши еще могут…?

— Да хрен знает… Эта предательская сволота вроде бы начала орков рубить — но я им не верю… Слушай, пить хочется…

Руско снял шлем с одного из убитых и принес Радруину воды.

— Все, ехай, — напившись, сказал юный горец. — Ты часом не ярна ищешь, Младшенький?

Гили кивнул.

— Так его нет там. Вон на тот холмик он поехал. Поле глазом окинуть.

— Я… — Руско и раненого не мог оставить просто так, и Берена бросить. — Слушай…

— Ехай, ехай… — Радруин отполз назад на локтях, положил голову на шею убитой лошади и закрыл глаза.

Все было кончено — Болдог это понял прежде, чем началась драка у возов. Он видел Беоринга, слышал, как трусливое быдло умоляет его: «Ярн! Пощады, ярн, мы свои!» — и его крик: «Тогда рубите орков! Бейте передних!»

Конечно, они били, трусливая лживая сволочь. И все было решено — поэтому Болдог бросил обоз и тяжелые орудия, которые Илльо приказал ему защищать. Он должен найти Беоринга и свести с ним счеты.

Болдог потребовал коня и ему подвели коня, не спрашивая, зачем. Фарг, его слуга и копьеносец, отправился с ним на волке, Шазге.

Не было смысла сейчас рваться в битву и искать Беоринга там. В лучшем случае он только зря растратит силы, в худшем — будет убит, так и не подержавшись за глотку Берена.

Болдог молился сейчас о том, чтобы Берен уцелел в этой последней стычке. Он не знал, кому молится — в Учителя он больше не верил, в Валар и подавно, и уж совсем глупой сказкой полагал Единого, о котором толкли и эльфы, и рыцарята из Аст-Ахэ. Но надо же кому-то молиться иногда, когда от тебя ничто не зависит… И Болдог молился, если это можно было назвать молитвой.

Он ехал без наугад, не зная, куда двинется Беоринг и где его можно будет встретить. И вдруг увидел холм, господствующий над долиной — видел-то он его много раз, но увидел впервые. И, увидев, понял: здесь. Сюда Берен поднимется, чтобы в последний раз глянуть на остывающую битву. Он не закончит, пока не доделает все до конца. Медведь не бросает улья, пока не выжрет все соты, а горец не бросит драки, пока жив хоть один враг.

— Сюда, — сказал Болдог и направил коня вверх по склону.

Повелитель ошибся, и Болдог знал, где именно он ошибся. Повелитель умен, повелитель мудр — и поэтому он не понимает, что такое иметь дело с безумцем. Безумно влюбленным в эльфийскую девку. Безумно преданным эльфийскому королю. Повелитель думал, что за эту любовь и за эту преданность он сможет удерживать Беоринга, как за кольцо, продетое в ноздри вола. Это было умно; беда в том, что безумная любовь и безумная преданность — совсем не то, что обычная любовь и обычная преданность…

Болдог знал, что такое безумная любовь — он безумно любил Стиггу.

Другим своим ублюдкам от орочьих и человеческих женщин он даже счета не вел. Но Стигга был сыном Прародительницы (57). Болдог вспоминал, как соединился с ней в одном из самых глубоких, жарких подземелий Ангбанда. Она была прекрасна. Огромные желтые глаза, светящиеся в темноте и раскосые, как у кошки, широкий рот и полные губы, высокие скулы, мускулистое, бледное тело, полное животной силы и красоты, покрытое со спины нежным мехом, в который на затылке переходила пышная грива волос. Совершенное творение Владыки, она была матерью Болдога и должна была стать матерью его сына. Пока он шел к ней — он боялся, но едва увидел ее и ощутил ее резкий, пьянящий запах — забыл о страхе и о самом себе. Она не носила одежды, не понимала, что это такое. В ней вообще не было ни капли разума, она была животное, и все ее стремления были — животная похоть; и это было прекрасно. Она выпила Болдога досуха. Она была мучительно сладкой. Болдог не понимал — как он мог выйти на свет такими тесными воротами…

А через три года к нему привели Стиггу, и он воспитывал сына в своем доме, на севере Синих Гор… Это был хороший мальчишка, сообразительный и ловкий, и с детства умеющий подчинять себе других… И какая злосчастная судьба понесла его в тот день в Сарнадуин?

Тот орк, что уцелел после нашествия лесных демонов и не спятил, перед смертью рассказывал: Берен, пытаясь высвободиться из пут, сорвал с коновязи поперечину, к которой был привязан, и этой поперечиной ударил Стиггу в лицо. Проломил скулу и висок.

Болдог искал Беоринга так, как голодный пес не ищет жратвы. Но сука-удача изменила: Беоринг ушел один раз. Ушел и в другой раз, по глупости Тхурингвэтиль и по упущению рыцарят. Но теперь-то не уйдет, если есть на свете справедливость.

Болдог поднялся на холм, спешился и оглядел усеянную трупами долину. Вдали, где кончались Ступени Ривиля, темнели развалины Ост-ин-Гретира. Долина Хогг — хорошее место, подумал он. Самое место для того, чтобы свели счеты последний Беоринг и последний Болдуинг…

— Ярн! Ярн!!!

Берен оглянулся. К нему приближался Рандир на какой-то крепкой кобыленке, судя по ангбандскому седлу — сменившей хозяина.

— Руско не видел? — спросил Берен.

— Уехал тебя искать! — Рандир с досадой хлопнул себя по бедру.

Только что он и несколько бывших стрелков догнали и выбили небольшую ватагу спасающихся орков. Стрелки пошли обирать убитых северян, а Рандир решил поискать своего князя, но, чтобы не тыкаться дурно куда попало, собрался подняться на холм, что нависал над долиной Хогг, над левым берегом реки. И оказалось, что Берен тоже поднимается на этот холм на своей Митринор, только с другого боку, со стороны Долины Фойн.

— Что это там за всадник? — Рандир показал на вершину холма.

— Не видно против солнца, — Берен прислонил руку ко лбу, но и это не помогло: конь все равно виделся как черная дырка, вырезанная в закате.

Они ехали вместе, плечо о плечо, и Рандир натянул самострел, а Берен не стал вкладывать меч в ножны. Кто бы этот одинокий всадник ни был — вдвоем они должны справиться.

— Солнце-то садится уже, — сам не зная зачем, сказал Рандир. — И дождь начинается. Вовремя, а, ярн? Если бы с утра — не загорелся бы вереск…

— Угу, — выдохнул Берен. Он уже не смотрел на коня, он смотрел вниз.

А Рандир смотрел на закат, обжигающий снизу жирные тучи.

— Ежели солнце может так заглядывать под подол к облакам, — улыбнулся он, — Стало быть, облака где-то кончаются… Оно приятно так думать, потому что ежели смотреть в другое время — конца-краю им не видать, и кажется, что все время небо так и будет пасмурным…

— Добрая встреча, горцы, — Всадник развернулся и Берен узнал Болдога. Из-за камня с самострелом в руках выскочил еще один орк, верхом на волке. — Не ждали, э?

И пяти ударов не отсчитало сердце Берена с того мгновения как все началось — до того, как все закончилось. А билось оно в этот день очень быстро.

Фин-Рован и спутник Болдога спустили стрелы одновременно — и волк, пораженный в лоб, свалился; упал со стрелой в груди и Фин-Рован. Берен остался один против двоих, и у Болдога был в руках заряженный самострел, а у Берена — не было, и гномий ручник, взятый утром у Гили, он достать из сапога тоже не успевал — пришлось бы бросить щит. Ударом пяток он послал вперед Митринор и рубанул слугу Болдога, почти не глядя, больше уделяя внимания тому, чтобы не словить стрелу…

Дзанг! — тяжелый болт вонзился в лоб Митринор. Вскинувшись, лошадь завалилась на бок — Берен еле успел соскользнуть с ее крупа, и уронил щит, удерживая равновесие.

— Вы победили, — Болдог отбросил самострел и спешился. Не потому что хотел драться с ним на равных, понял Берен, а потому что проткнуть его копьем на скаку или застрелить — это было бы слишком просто. Болдог хотел не просто смерти ему — но смерти постыдной. — Наплевать, Беоринг.