Турмс бессмертный - Валтари Мика Тойми - Страница 117

Потрясенный, я ответил, что Анна хорошо заботится о Мисме, а содержит ее Терций Валерий, и мы ничего на нее не тратим. Арсиноя возмущенно потрясла меня за плечи:

— Глупец, неужто ты хочешь, чтобы о твоем ребенке заботилась девка? Чему она сможет научить Мисме? А что подумает о нас Терций, о нас, которые недоглядели за своей рабыней?! Мы и так объедаем его, ничего не давая взамен… во всяком случае, ты уж точно. Но с тобой бесполезно разговаривать о деньгах, Турмс. Стыдно нам не заботиться о доходах Терция Валерия. Но сначала девчонку надо выпороть, я сама прослежу, чтобы все было без обмана.

И даже теперь мне нечего было сказать в свое оправдание. Все произошло так быстро, что я, парализованный чувством собственной вины, не сумел вмешаться. Арсиноя быстро ушла, а я продолжал сидеть, подперев голову руками, и смотреть на цветные плиты каменного пола. Очнулся я только тогда, когда услышал крики девушки. Не помня себя от гнева, я выбежал из дома и увидел, что Анну со скрученными ремнем руками привязали к столбу и раб из конюшни с упоением хлещет ее по спине розгами, да так, что на нежной коже появились ярко-красные полосы.

Я торопливо подскочил к рабу, вырвал у него розги и ударил его по лицу. Он застонал и отпрянул назад. Арсиноя стояла, дрожа от возбуждения; щеки ее пошли пятнами.

— Хватит, — сказал я. — Продай девушку, если хочешь, но только порядочному мужчине, который будет заботиться о ней.

Когда перестали сыпаться удары, Анна сползла на землю и встала на колени. Она продолжала всхлипывать, хотя изо всех сил пыталась сдержаться.

Арсиноя топнула ногой, некрасиво выкатила глаза и закричала:

— Не вмешивайся, Турмс! Сначала девчонка должна признаться, кто ее испортил, со сколькими она уже спала и где спрятала деньги, которые заработала. Разве ты не понимаешь, что это наши деньги, а кроме того, мы имеем право требовать от соблазнителя возмещения убытков, можем подать в суд, наконец?!

Тогда я дал Арсиное пощечину. Я сделал это впервые и очень испугался. Лицо ее стало серым, как пепел, и перекосилось от злости, но, как ни странно, она мгновенно успокоилась. Я достал нож, чтобы освободить Анну, но Арсиноя подала знак рабу и сказала:

— Не режь зря ремень, он денег стоит. Раб сам распутает узлы. Если девушка так дорога тебе, что ты знать ничего не хочешь, то давай отведем ее на скотный рынок с веревкой на шее и побыстрее продадим. Я пойду туда сама и прослежу, чтобы она досталась порядочному человеку, хотя девка этого и не заслужила. Ты всегда был слепым, ну а мне приходится делать так, как ты хочешь.

Анна подняла опухшие от слез глаза. Закусив до крови губы, она мотала головой и отказывалась отвечать на вопросы, хотя могла свалить всю вину на меня, потому что я был первым. В ее взгляде не было осуждения, больше того, она смотрела на меня так, как будто я осчастливил ее, когда спас от наказания.

Я порядком струсил, но тут наши глаза встретились, и мне полегчало. Я совсем упустил из виду, что Арсиное нельзя доверять. Я только попросил ее:

— Поклянись хорошо устроить девушку, даже поступившись ценой!

Арсиноя посмотрела мне в лицо, глубоко вздохнула и заверила:

— Конечно. Все равно за какую цену — лишь бы избавиться от нее.

Тут появился раб с плащом, обычным для римлянок, и ловко набросил его Анне на голову и плечи. Другой раб, тот, что сек девушку, накинул ей на шею веревку, и они поволокли бедняжку за ворота, а Арсиноя неспешно пошла за ними. Я ринулся следом, схватил жену за руку и попросил:

— Узнай хотя бы имя покупателя и как его отыскать — нам нельзя терять Анну из виду!

Арсиноя остановилась, укоризненно покачала головой и очень спокойно ответила:

— Дорогой Турмс, я прощаю тебя, ибо ты мужчина и не можешь иначе. Ты ведешь себя так, как если бы из милосердия тебе пришлось умертвить любимое животное, к которому ты очень привязан, — например, собаку или лошадь. Но хороший хозяин обычно поручает сделать это заслуживающему доверия другу и не желает знать, как и когда это случилось и где погребено животное. Пощади же свои собственные чувства и не пытайся узнать, куда попадет девушка. Заставь себя забыть о ней. Доверься мне, Турмс. Я устрою все наилучшим образом, так, чтобы ты был доволен. О богиня, какой же ты впечатлительный!

Видимо, так решили боги, и мне суждено было, как и предсказывали вороны, прожить целых девять лет, не осознавая полностью, кто я такой, чтобы лучше изучить жизнь и достигнуть нужного возраста. Наверняка по той же причине бессмертные распорядились, что спутницей моей будет Арсиноя, потому что ни одна другая женщина не смогла бы, пожалуй, удержать меня так долго в кандалах и заставить смириться с тоскливой скучной повседневностью. Я уверен также, что именно Арсиноя заставила Терция Валерия поговорить со мной. Однажды он отозвал меня в сторонку и ласково произнес:

— Турн, мой дорогой сын, ты знаешь, что я привязался к тебе и что пребывание в моем доме твоей жены скрашивает мне печальные дни старости. Недавний приступ болезни напомнил мне о том, что в любую минуту я могу упасть замертво, поэтому я беспокоюсь, думая о твоем будущем…

Видишь ли, Турн, — продолжал старик дрожащим голосом, — я очень расположен к тебе, и это дает мне право — как человеку пожилому — утверждать, что жизнь, которую ты ведешь, недостойна мужчины. Ты не проявляешь должной сметки, хотя достаточно уже осмотрелся в нашем городе и познакомился с его обычаями и традициями. Язык ты знаешь лучше любого сабина [45] или крестьянина, насильно переселенного в город, чтобы сделать его многолюднее. Короче говоря, ты достоин стать гражданином Рима в любое время, когда только этого захочешь.

Он говорил, а тело его тряслось и изо рта капала слюна. Вошла Арсиноя, сделавшая вид, что случайно проходила мимо двери, вытерла ему подбородок льняным полотенцем, погладила по лысеющей голове и спросила меня:

— Надеюсь, ты не огорчаешь нашего хозяина? Как только Арсиноя взяла Терция Валерия за руку, он сразу же успокоился, посмотрел на нее ласково и сказал:

— Нет, доченька, он совсем не мучит меня, это скорее я утомляю его своей болтовней. У меня к тебе предложение, Турн. Если хочешь, я помогу тебе получить гражданство в какой-нибудь приличной трибе. [46] Как плебею, конечно же, но это не так уж плохо — ведь ты прибыл в Рим довольно состоятельным человеком, и твоего имущества хватит с лихвой, чтобы попасть в тяжеловооруженные. В кавалерию тебя, к сожалению, наверняка не возьмут, но тяжеловооруженным ты стать сможешь, тем более что твоя жена говорила мне, что у тебя есть военный опыт. Об этом же свидетельствуют и шрамы на твоем лице. Воспользуйся же случаем, Турн. Остальное будет зависеть от тебя самого, ибо ворота храма Януса [47] всегда открыты.