Синухе-египтянин - Валтари Мика Тойми - Страница 196

В тот же вечер все Фивы узнали, что сама Кошачьеголовая явилась народу и развлекается с простолюдинами. А потом по городу поползли еще более невероятные слухи, ибо те, кто не верил в богов, предлагали свои объяснения происходящему. Вот что они говорили:

– Может, во времена пирамид боги и являлись людям, но ныне мир уже так стар, что боги перестали показываться. Так что эта женщина – знатная жена, и притом очень знатная, если осмеливается вести себя подобным образом.

А царевна Бакетамон на третий день отправилась на площадь угольного рынка и развлекалась все часы с угольщиками, так что к вечеру тростниковые заросли на берегу Нила покрылись угольной пылью и поникли. Жрецы многих маленьких храмов горько сетовали на то, что люди с угольного рынка – безбожные нечестивцы! – не постыдились обдирать камни со стен святилищ, чтобы уплатить за удовольствие. Эти люди облизывали губы и шепотом говорили друг другу:

– Воистину мы вкусили небесной сладости, ибо губы ее таяли под нашими губами, а груди ее были как обжигающие чаши у нас в руках. Мы не знали прежде, что в мире есть такое блаженство!

Когда в Фивах узнали, что богиня явилась народу в третий раз, в городе началось великое волнение, почтенные мужи оставили своих жен и устремились в питейные заведения, а ночью стали отрывать камни от царских зданий, так что на следующий день все фиванские мужчины ходили с камнями под мышкой с одной площади на другую, нетерпеливо ожидая явления Кошачьеголовой. Жрецы тоже забеспокоились и выслали охранников, чтобы те взяли под стражу женщину, вызвавшую столь великий беспорядок и бесчисленные сплетни.

Однако в этот день царевна Бакетамон не появилась в городе, она отдыхала во дворце от своих трудов и мило улыбалась всем, кто к ней обращался; вообще она казалась необыкновенно любезной, хотя во время беседы и потягивалась застенчиво всем телом и прикрывала ладонью рот, чтобы скрыть зевок. Придворные изумлялись ее поведению, так как ни один из них еще не догадывался, что она и была той таинственной женщиной, которая являлась в Фивах народу и развлекалась с угольщиками и чистильщиками рыбы.

Царевна же Бакетамон, оглядев собранные ею разноцветные и разномерные камни, призвала к себе в сад строителя царских конюшен и обратилась к нему самым милостивым образом, говоря:

– Эти камни я собрала на берегу сама, и для меня они – священные, ибо с каждым из них у меня связано приятное воспоминание, и чем больше камень, тем приятнее воспоминание. Поэтому ты должен построить мне беседку, чтобы мне иметь крышу над головой – ведь мой супруг пренебрегает мной и выгоняет меня из своих покоев, как ты, верно, знаешь и слышал. Построй беседку так, чтобы она была поместительной, с высокими стенами, и приступай к строительству немедленно, а я соберу тебе еще камней, как только у тебя будет в них нужда, поэтому тебе не надо беспокоиться, что камни вдруг могут все выйти.

Строитель царских конюшен был человек простой, платье на нем было серо от каменной пыли, плечи согнулись от переноски тяжелых камней, и он не привык разговаривать с знатными господами. Поэтому он в смущении ковырял землю босыми пальцами, стоя перед царевной Бакетамон, и, не поднимая глаз, робко проговорил:

– Вельможная царевна Бакетамон! Я боюсь, что у меня не хватит умения построить достойную твоего величия беседку. Тем более что все камни разных размеров и расцветок и правильно подобрать их один к другому очень трудно, тут нужно особое мастерство. Позови лучше для такого дела какого-нибудь знатного храмового строителя или художника, ибо боюсь, что мое неумение испортит твою прекрасную мысль и твое собирание этих многочисленных камней окажется напрасным.

Однако царевна застенчиво коснулась его костлявого плеча и возразила:

– Ах, конюшенный каменщик, я только бедная женщина, мой супруг пренебрегает мной, и у меня нет средств, чтобы нанять знатных храмовых строителей. Даже тебе я не смогу заплатить как следовало бы за такую постройку, но я надеюсь, что, когда беседка будет готова, я осмотрю ее вместе с тобой и, если твоя работа мне понравится, обещаю, что проведу с тобой время в ней, к своему и твоему удовольствию. Мне ведь больше нечего тебе дать, только немножко развлечения и утех, пока я еще не стала старой и безобразной. Пусть это и будет платой за твой труд. Я уверена, что мне ты доставишь великое наслаждение, ибо ты поистине крепкий мужчина и руки твои сильны, а я только слабая женщина, и я истосковалась по радостям, в которых мой супруг отказывает мне, как ты знаешь!

Строителя царских конюшен разожгли ее слова и прикосновение ее руки, он взглянул на ее красоту и вспомнил все сказки, в которых царевны влюбляются в простых юношей и охотно развлекаются с ними. Он, правда, страшился Хоремхеба, но желание в нем было сильнее страха, а слова Бакетамон вскружили ему голову. Поэтому он с великой поспешностью приступил к постройке беседки в саду Золотого дворца и употребил для этой работы все свое мастерство, грезя наяву во все время строительства и воплощая свои грезы в каменные стены беседки. Его желание и его любовь сделали из него великого художника, ибо всякий день он видел царевну Бакетамон и под взглядом овальных глаз царевны сердце в нем пылало и сгорало дотла, подобно сухому тростнику; он работал как безумный, худел и бледнел от работы и вожделения и наконец возвел из разноцветных и разномерных камней беседку, равной которой свет еще не видывал.

Но еще в пору строительства камни, собранные вначале Бакетамон, скоро кончились, и ей пришлось добывать новые. Ради этого она велела снова переправить себя в Фивы и собирала там камни на всех рыночных площадях, и на Аллее овнов, и в храмовых садах, так что в конце концов в городе не осталось квартала, с которого она не собрала бы камней. Мужчины, приносившие их, укрывали ее от стражников, но однажды воины жреческой и царской охраны сумели захватить ее и вознамерились препроводить царевну в суд за ее поведение. Но она, гордо вскинув голову, заявила:

– Я – царевна Бакетамон, и я охотно посмотрю на того, кто осмелится быть моим судьей, – ведь в моих жилах течет священная кровь и я наследница царской власти! Впрочем, я не стану наказывать вас за ваше невежество и с удовольствием развлекусь в вами тоже, ибо вы отменно сильны и привлекательны. Но за это каждому из вас придется принести мне по камню, и пусть вы принесете их от дома судьи или из храма, и чем больших размеров будут эти камни, тем больше удовольствия я вам доставлю – я сдержу свое обещание и постараюсь ублажить вас наилучшим образом, а в этом деле я стала весьма искусна!

Стражники посмотрели на нее, и общее фиванское безумие захватило их тоже: они отправились к дому судьи, и копьями выломали каменные ступени дома, и вывернули плиты в мощеном дворе Амонова храма, и притащили добычу к царевне. Та сдержала свое обещание и щедро вознаградила их. И должен сказать к ее чести, что во всю эту пору собирания камней она никогда не вела себя развязно, но всякий раз, восстав от развлечений, она скромно закутывалась в свое одеяние, опускала глаза и никому не позволяла дотронуться до себя. Однако после истории с воинами ей пришлось собирать камни негласно, укрывшись за стенами увеселительных заведений: она побывала во многих таких домах в бедных кварталах и от каждого гостя, желавшего развлечься с нею, просила лишь по камню для оплаты развлечений, так что хозяева заведения изрядно нажились благодаря ей и с превеликой охотой принимали ее, но она, дабы не привлекать внимания стражников и избежать стечения толпы, всякий следующий день шла в новое место.

К тому времени уже все знали, чем она занимается, и придворные норовили лишний раз прогуляться по саду, чтобы взглянуть на беседку, которую возводил строитель царских конюшен из добываемых царевной камней. И, видя высоту стен и число мелких камешков и крупных глыб, уложенных рядами, придворные дамы прижимали ладошки к губам и вскрикивали от смущения. Но самой царевне никто не осмеливался сказать ни слова, и никто не дерзнул остеречь ее, а Эйе, прослышавший о ее поведении и могущий, наверное, своей царской властью обуздать ее, только возрадовался в своем старческом слабоумии, ибо подобное служило к уязвлению и ущербу Хоремхеба, а Эйе радовался всему, что было во вред Хоремхебу.