Неизвестные солдаты кн.3, 4 - Успенский Владимир Дмитриевич - Страница 83

Иван загнал автоматчика в комнату, швырнул туда фанату, но не убил, а только оглушил немца. Он упал на развороченный паркет, бился и рыдал, как в истерике. За воротник куртки Булгаков приподнял автоматчика и увидел перед собой парнишку лет четырнадцати с узким продолговатым лицом и большими оттопыренными ушами.

Парнишка совсем озверел, брызгал слюной, словно бешеный, и вознамерился было кусаться. Иван отобрал у него автомат, а убивать пожалел. Стащил его вниз, поставил возле ворот и со всего маху врезал ему по роже, приговаривая: не будь дураком, не лезь в драку! А потом сунул парнишке кусок хлеба и велел мотаться поближе к мамкиной юбке.

Вообще Иван был недоволен тем, что приходится сидеть в грязном кирпичном мешке, не видя белого света. Давно хотел посмотреть, какова она, эта вражья столица, откуда кинулись на людей все напасти. А тут одни обгорелые стены, да белые простыни в окнах, да трясущиеся от страха, тощие от голода немецкие фрау в подвалах.

Когда с передовой пришел знакомый разведчик Щербатов, Булгаков набросился на него с вопросами. Разведчик подставил большой молочный бидон и, глядя, не жидкий ли суп наливает повар, сказал не без. гордости:

– Главную ихнюю канцелярию простым глазом видать. Скоро у Гитлера в избе дверь вышибем!

– Врешь, поди? – усомнился Иван.

– Да провалиться мне на этом месте! Вон как до ворот – до канала. А за каналом главная фашистская сердцевина.

– Эх, мать честная! – вздохнул Иван, откладывая черпак. Подумав, спросил: – А как ты в одиночку горячий бидон потащишь? Напарник-то есть у тебя?

– Напарнику по дороге ноги балкой придавило, – объяснил Щербатов. – А с бидоном управлюсь. На спине донесу, как остынет.

– Это непорядок, – возразил Иван. – Что за радость людям бурду хлебать. Давай уж помогу тебе, вместе мы быстренько.

– Причину ищешь? – понимающе прищурился разведчик. – А ты просто так, бери гранаты и айда!

– А ведь верно! – радостно согласился Иван.

Он попросил знакомого бойца из сапроты, чтобы тот последил за его хозяйством. На листе картона написал и прикрепил к кухне записку: «Нонче каши не будет, ушел на передовую». Затем взял пару запасных дисков, три гранаты и несколько кирпичиков тола, похожих на куски мыла. Все это он сложил в вещевой мешок, встал перед разведчиком Щербатовым и аж сапогом притопнул:

– Готов!

Они потащили бидон через какие-то проходные дворы, спускались в подвалы и опять вылезали на свет белый. Где-то рядом – рукой подать – гремел, грохотал бой, а к ним не попадали ни снаряды, ни мины, только дышать стало трудней от едкого дыма.

С тыла вошли в большое серое здание, протянувшееся метров на двести. В таком доме могли бы поселиться жители Стоялова и всех окрестных деревень. Со двора дом был совсем цел, в комнатах, выходивших во двор, солдаты перевязывали раненых, набивали патронами диски, торопливо ели консервы. А с фасада был настоящий фронт. В каждой комнате стоял либо пулемет, либо пушка, их умудрились поднять даже на четвертый этаж. Тут готовились к атаке подразделения. Немцы вели сильнейший огонь, пули летели во все окна и проломы, грызли стены, наполняя воздух пылью. Здание вздрагивало от разрывов мин и снарядов, но они не могли пробить толстую старинную кладку.

Иван на секунду выглянул в оконный проем и сразу отпрянул. Успел увидеть только серый, бетонный срез канала, воду, пузырившуюся от пуль и осколков, контуры высоких домов на том берегу.

– Через десять минут пойдем, – толкнул его в бок Щербатов. – Вот дымовые шашки возьми. Наше дело через мостик перескочить и фрицам глаза закоптить. Ты мост видел?

– Нет, – сказал Иван.

– С правой стороны. Как выскочим из дома, правей бери!

«И куда тебя понесло, старый дурак! – мысленно выругался Булгаков. – Нешто плохо тебе было возле походной кухни? Ан нет, потянуло на рожон, гибель свою искать!»

Но теперь уж бранись не бранись, а назад поворачивать поздно. Сам вызвался, значит, держись до последней точки.

Все орудия, стоявшие в доме, ударили вдруг прямой наводкой по зданиям, высившимся за каналом. Орудий было много, и весь дом напряженно загудел, завибрировал от их залпов. Сразу стало сумрачно от дыма и от пыли. На той стороне с протяжным гулом осел, рассыпался многоэтажный дом.

Как только раздалась команда «Вперед!», Иван выскочил и, согнувшись в три погибели, побежал во всю прыть через мост. Крепко знал он старое солдатское правило: в атаке не тяни, не медли, не сомневайся. Используй секунду, пока враг еще не опамятовался, сделай бросок и укройся!

Взрывная волна свалила Булгакова с ног, едва он проскочил через мост. Иван, не вставая, подкатился к стене дома, швырнул в черное отверстие подвала гранату и ногами вперед рухнул туда, в дым отгремевшего разрыва. На Булгакова спрыгнул Шербатов, потом еще кто-то. Они пошли дальше, прочесывая автоматными очередями темноту подвала, а Иван посмотрел назад.

На мосту не видно было живых. Только трупы лежали там. По дому, из которого начиналась атака, немцы по-прежнему вели такой сильный огонь, что весь фасад был, как дымкой, затянут розоватой кирпичной пыльцой, взбитой пулями и осколками. Зато левее стрельба передвинулась на канал, там появлялись и исчезали фигурки бойцов в развевающихся плащ-палатках, и у Булгакова веселей стало на душе: значит, за вражеский берег зацепилась не только их группа.

– Иван, – раздался голос Щербаттова. – Где ты? Валяй к нам!

Человек шесть или семь столпились возле незнакомого молодого офицера. Щербатов сказал, что немцев в доме напихано, как сельдей в бочке. Надо собрать всю взрывчатку и развалить угол здания. Офицер согласился, велел трем бойцам остаться в подвале, а остальных увел с собой.

– Слышь, Иван, – сказал Щербатов, торопливо закуривая. – Слышь, лейтенант-то что бает? Может, это последняя наша атака! За этим домом еще дом, а там сама канцелярия. К ней с той стороны другие наши войска подходят. Последний островок у немцев остался!

– Ох, его бы устами да мед пить, – качнул головой Булгаков, прислушиваясь к треску немецких крупнокалиберных пулеметов. В здании еще сидели фашисты. Их пули, их снаряды крошили стены домов на том берегу канала. На мосту, на асфальте улицы голубовато-оранжевым пламенем вспыхивали разрывы мин. И трудно было поверить, что до главного гнезда фашистской заразы остались считанные метры, считанные шаги.

– Слышь, Иван, – снова заговорил Щербатов. – Если Гитлера в плен заберем, чего с ним наши делать будут, как думаешь?

– Не знаю, – ответил Булгаков. – Я бы его посадил в клетку, как самого лютого зверя, и возил бы по всей земле, чтобы бабы и ребятишки подходили и плевали ему в морду. Ну, а потом расстрелять его – и на свалку.

– Не-е-ет! – скрипнул зубами Щербатов. – Шибко легкая смерть за все наши муки! Я бы его на муравейник посадил и к дереву привязал. Чтобы муравьи во все щели ему залезли, чтобы они эту падлу изнутри и снаружи до костей изглодали!

– Э, не нашего ума это дело! Наша задача войну вести, а что потом будет – об этом другие позаботятся, нас с тобой не спросят. Так-то оно! – сказал Булгаков, вставляя запал в последнюю оставшуюся у него гранату.

30 апреля штурмовые группы советских войск прорвались на Фоссштрассе, на ту самую улицу, куда выходил фасад имперской канцелярии. В бой вступили эсэсовцы из личной охраны фюрера. Часы истории отсчитывали последние мгновения гитлеровского рейха.

В громадном бомбоубежище под Имперской канцелярией, в длинных коридорах и многочисленных комнатах разыгралась пьяная вакханалия. Чувствуя скорую гибель, приближенные фюрера и около двухсот охранников разгромили подземные склады, полные самых лучших вин и коньяков. Озверев от страха и алкоголя, эсэсовцы набрасывались на женщин-секретарш, сотрудниц охраны и партийной канцелярии; эти женщины делили с эсэсовцами их чумное веселье, плясали нагишом и переходили из рук в руки до полного изнеможения.

Многие стрелялись. Трупы лежали тут же, в комнатах и коридорах, мешали живым, их пинками отбрасывали к стенам.