Избранное - Бэкон Роджер - Страница 16

И мы можем собрать из книг святых бесчисленное множество таких высказываний (как относящихся к предмету спора, так и связанных со [взаимными] обидами), которые показывают, что в их знаниях многое [было привнесено] человеческой слабостью, из-за которой они утверждали то, что не должны были бы утверждать. Но ясно, что они делали это не на основании точного знания; следовательно, [на основании] кажущегося и выносили заключения в соответствии с ним.

Глава XIII

Кроме того, святые отвергали многое не только в силу несовершенства, присущего всем смертным (и нам не стоит упорно следовать за ними в этом, а скорее напротив, благочестиво и почтительно толковать их слова согласно законам истины к их вящей чести), но отрицали многое и на основании определенных причин. Одна из них заключается в том, что [многие философские книги] не были переведены на латынь и никем из латинян не написаны, поэтому неудивительно, если святые не понимали их ценности. Все учители имели на руках книги Платона, поскольку они были переведены, а книги Аристотеля к тому времени переведены не были. Ибо Августин был первым переводчиком и толкователем Аристотеля, но это относится только к самому первому и самому незначительному из его малых сочинений, а именно, к Категориям[98]. И философию Аристотеля в те времена не знали ни греки, ни арабы (что уже было затронуто ранее). И поэтому святые, как и другие [авторы], пренебрегали философией Аристотеля и восхваляли Платона. И поскольку они знали, что Аристотель критиковал суждения платоников, они во многом его отвергали и называли его собирателем ересей, как Августин говорит в книге О Граде Божием, что «он еще при жизни своего учителя Платона привлек многих к своему еретическому учению»[99]. Однако известно, что, по свидетельству всех философов, Платон не идет ни в какое сравнение с Аристотелем. Если бы, следовательно, святые были знакомы с его философией, то они, несомненно, использовали бы ее и поставили выше [философии Платона], ибо не стали бы отрицать очевидную истину и принижать высшее ради более низкого. Да и Августин, который сам перевел Категории с греческого на латынь для своего сына, больше хвалил Аристотеля за эту малость, нежели мы — за большую часть его мудрости. Ибо он говорит во введении [к своему переводу], что «поскольку о всяком знании и науке трактуется только с помощью речи, но, тем не менее, о мой сын, нигде нельзя найти ни одного серьезного автора, который пожелал бы составить трактат о происхождении и начале самой речи, то удивительно прилежание Аристотеля, который, стремясь рассуждать обо всем, начал с исследования самой [речи], сознавая, что это исследование упущено большинством [философов] и [при этом] всем необходимо». И в конце он говорит. «Это есть то, мой дражайший сын, что я ради твоей пользы в непрестанных трудах перевел с греческого на латынь, для того, именно, чтобы ты также благодаря этому получил от меня благой плод образования». И Алкуин[100], один из толкователей Священного Писания и учитель Карла Великого, весьма хвалил этот перевод Категорий, сделанный Августином, и украсил его стихотворным прологом с такими словами:

Боэций же, который жил значительно позже святых учителей, первым перевел несколько книг Аристотеля. И он перевел на латынь некоторые сочинения по логике и немного из других [сочинений]. И мы все еще не имеем [переведенными] и половины, и даже лучшей части. Ведь Аристотель долго не был известен и философам, и латинянам в целом. Кроме того, святые часто хвалили и обильно использовали в священных науках грамматику, логику, риторику и основы метафизики. Поэтому Августин в книге Об учении христианском (II, III, IV книги) и в других местах учил приложению этого к вещам божественным; тому же учили и другие святые. Но, о других [философских дисциплинах] они говорили редко и мало, более того, часто их отвергали и иногда учили, что их следует отвергать, как явствует из [слов] Амвросия[102] в Комментарии к Посланию к Колоссянам, и из [слов] Иеронима в Комментарии к Посланию к Титу, и из [слов] Рабана Мавра[103] в сочинении О тяготах Церкви[104], и из многих других сочинении [иных авторов].

Но всем философам и богословам известно, что эти [вышеназванные] науки не имеют большой ценности и достоинства сравнительно с другими. И всем ясно, что если бы святые пользовались великими философскими науками, то они не превозносили бы так «пепел» философии [т. е. логику, грамматику, риторику и основы метафизики], и обратили бы их [т. е. более значительные науки] на пользу священному, ибо, с точки зрения святых, насколько науки значительнее и лучше, настолько они более подходят для Божественного [учения]. Но поскольку в руки святых не попало иных книг, кроме [сочинений] по грамматике, логике, риторике и основам метафизики, то они прибегали к их помощи настолько, насколько это было возможно, и похвально извлекали из них то, что могли, обильно обращая их на [пользу] закону Божию, как явствует из их отдельных комментариев и трактатов, и что будет более подробно разъяснено в своем месте.

Глава XIV

Далее следует тщательно рассмотреть то обстоятельство, что хотя святым и было известно многое из более значимых наук, не пришло еще время использовать их иначе как в двух случаях: астрономию для составления календаря и музыку для богослужения. Ибо из истории ясно, что Евсевий Кесарийский[105], святой Кирилл[106], Викторин[107] и Дионисий, аббат римский[108], чьему учению Церковь следует ныне в том, что касается астрономии, и многие другие по поручению апостольскому посвящали себя этим наукам. Но другие значительные науки были пренебрегаемы, и особенно — те, которые, как известно, содержат величайшие суждения и дела мудрости. И причин тому пять. [Во-первых], философия еще до пришествия Христа дала закон миру (исключая народ иудейский): как в том, что касается Божественного культа, так и в том, что касается нравственности, права, мира между государствами и войны с врагами. И поскольку такие законы были даны сообразно возможностям человеческого разума, как утверждает Аристотель в конце Этики, переходя к книге законов: «Будем говорить теперь, насколько это возможно для философии в делах человеческих», — и т. д., то правители мира, которые сими были наставляемы философами, не желали принимать закон Христов, который выше человеческого разума, а потому философия препятствовала распространению веры и сдерживала ее в силу того, что мир, философией управляемый, страшился принять закон более возвышенный.