Агнесса. Том 2 - Бекитт Лора - Страница 84

Джек медленно поднялся с земли, молча проклиная небеса, под которыми родился.

Девушка уже не смеялась; впрочем, в ту сторону Джек не взглянул. Он, пошатываясь, плелся к выходу, когда его нагнал Берт.

— Эй, погоди! Постой, слышишь! Зачем же так уходить?

Джек скользнул по его лицу мрачным взглядом.

— Что же мне еще здесь делать? — выдавил он. Берт вышел вместе с ним за ворота.

— Не повезло тебе сегодня, но с кем не бывает! Ты, должно быть, занимался этим давно?

— Лет десять назад.

Берт остановился.

— Ого! Тогда удивляться нечему. И за месяц можно выйти из формы. А где ты работал?

— Здесь.

— Здесь?! — смотрели друг на друга. Берт, казалось, очень обрадовался. — А я думаю: что-то в тебе есть знакомое, будто когда-то тебя уже видел.

— Я тебя сразу узнал… Ты, значит, уже кое до чего дослужился…

И хотя это было сказано с полным безразличием, Берт, казалось, смутился.

— Да, вот…— полувиновато произнес он, но потом, рассмеявшись, хлопнул Джека по плечу и заговорил запросто, как в старые добрые времена. — Как тебя зовут, я забыл?

— Джек.

— Джек…— повторил Берт, пытаясь припомнить. — Очень многие поразъехались, кое-кто остался, но никто не возвращался, ты первый. Где ж ты был все это время?

— Да так, бродил по свету.

Берт задумался на секунду, потом решительно произнес:

— Знаешь, приходи завтра или когда захочешь, я договорюсь, чтоб тебя взяли!

Джек смотрел в землю.

— Может быть…

Он уходил все дальше и дальше от конного завода. Обещания Берта мало изменили его отношение к случившемуся. Сегодняшнее падение с лошади было не просто досадной случайностью, он осознавал его как крушение своих последних надежд. Он чувствовал себя так, словно сейчас по-настоящему умер.

Агнесса быстро шла к серому особняку, иногда останавливаясь на секунду, чтобы унять стук, обрадованного сердца. Дома, экипажи, люди — все казалось праздничным, а может, она и не замечала ничего, а видела только заключенное в конверт долгожданное счастье.

Агнесса так спешила, что долго не могла вставить ключ в замочную скважину. Поднялась наверх, нетерпеливо, на ходу сбрасывая шляпку, перчатки; придвинула качалку к окну и надорвала конверт.

Развернула белые листы, быстро пробежала глазами первые строки. Сразу обратила внимание на сухие фразы приветствия. Агнесса и Орвил никогда не писали друг другу писем, Агнесса вообще в жизни не получала посланий от мужчин, но она ждала совсем других слов, тех, что сразу согрели бы сердце. Ее улыбка потухла. После Орвил писал о детях: все они были здоровы; он сообщал, чем они занимаются, как живут. Тон письма в этом месте был доброжелательно-спокойным, и Агнесса, хотя и вытирала навернувшиеся на глаза слезы, несколько успокоилась. Затем Орвил перешел к главному:

«Признаться, я был удивлен, получив твое письмо, — писал он, — и не сразу решил, что ответить». — Агнесса пропустила несколько незначительных фраз и читала дальше: «Знаешь, Агнесса, сейчас я живу спокойно, потому что даже твоя дочь куда более светлое и жизнерадостное существо, чем ты. Должен сказать тебе, что она знает правду, кроме самого страшного, разумеется, но наши отношения не изменились (этого Агнесса от Орвила не, ожидала, но не огорчилась; может быть, из-за последней фразы: теперь она жадно цеплялась за любые светлые нотки, могущие поддержать надежду). Я побывал у ее учительницы: Джессика добилась больших успехов…» — Агнесса остановилась. Да, ее девочка одарена большим, чем она сама, но они всегда должны быть рядом, ибо дар материнского сердца — любить и оберегать — нужен каждому, как вода и воздух, как солнечный свет. Пусть ее дочь сильна своими способностями, душа Джессики хрупка, и ее, Агнессы, первейшая цель и стремление, а возможно, и весь жизненный смысл, — помочь сохранить этот тонкий мир, не дать ему разбиться о тяжелые камни, которыми усеяна беспощадная дорога жизни.

«Мисс Кармайкл произвела на меня очень хорошее впечатление: милая, добрая, к тому же, интересная собеседница. Она искренне заботится о будущем Джессики. К счастью, в наше время еще встречаются настоящие леди». — В этих словах Агнесса усмотрела намек, иначе зачем было такое писать. Это больно кольнуло ее: раньше внимание Орвила было приковано лишь к ней одной, а теперь она и не леди, и плохая мать своим детям…— «Ты не могла просто радоваться жизни, жить так, чтобы не мучить себя и других. Теперь я понял, что всегда незаметно для себя старалась избавиться от какой-то сидящей в глубине тоски, излечить, загладить свою несуществующую вину. Наверное, это пошло еще с тех времен, когда я только женился на тебе, женщине, которая меня никогда по-настоящему не любила. Я так хотел, чтобы ты жила чувствами, а не разумом, но ты не могла, быть может, потому, что их, этих чувств, было слишком мало».

— Нет! — прошептала Агнесса. — Я любила тебя, Орвил, ты знаешь! И ты был счастлив со мной! Ты хочешь дать мне понять, что желал что-то получить от меня и не получал?

Она вспоминала их жизнь и не верила тому, что он писал. Неужели люди, столь близкие друг другу, могут в один момент стать чужими? Неужели от обиды он перестал ее понимать? Или она сама чего-то не смогла понять?

«Ты можешь желать что хочешь, Агнесса, и знай: как мать Джерри ты будешь нужна мне всегда. Я знаю: ты пожелаешь вернуться, и я не настолько жесток, чтобы отнять детей у матери и мать у детей. Я имею в виду настоящее возвращение, когда ты без слез и отчаяния хладнокровно решишь пожертвовать своими чувствами хотя бы ради них; впрочем, можешь этого и не делать: право выбора, как всегда, за тобой. Прочитав твое письмо, я подумал, что ты уже раскаиваешься в том, что совершила, но ты, наверное, просто мечешься, как обычно. Если тебя мучает совесть — напрасно, в этот раз ты поступила честнее, чем всегда, по крайней мере, с собой».

— Да что я такого сделала, Орвил! Да, обманула, о… Неужели душа твоя — глухая стена?! — воскликнула она, роняя листки, а сердце стучало неровными ударами. «Как мать Джерри», «как мать Джерри»…

Господи, зачем он с такой безжалостной, унижающей настойчивостью толкает ее в объятия другого мужчины! Она поняла, что значат все эти слова о чувствах. Орвил опять намекал, что у нее было так с Джеком, он, очевидно, полагал, что она и сейчас живет с ним. Кто-то проболтался: Френсин или, может быть, Молли… Разумеется, кто, поверит теперь, что Джек не трогал ее и пальцем все время, пока был в ее доме! Она спрашивала себя: поверила бы она или нет, что Орвил может изменить ей? Нет, и даже если нашлись бы улики, но он сказал ей, что это неправда, поверила бы ему. Конечно, с нею был другой случай: она жила с другим мужчиной еще до замужества…

— Но ведь ты знал об этом, Орвил? — продолжала она воображаемый разговор. — И ты это принял, а теперь не хочешь верить мне, обвиняешь меня в том, чего я не совершала! Да, я понимаю, ты даже частичку моей души не согласишься разделить с кем-то еще… И я бы не согласилась, наверное…

Она подняла письмо и заставила себя читать дальше.

«Тебе нужно больше думать о чувствах других людей, Агнесса. Не знаю, готова ли ты к своему возвращению, но я еще не готов. Думаю, пока время терпит („А дети? — подумала Агнесса, — а я?“). Потом ты, конечно, вернешься, если не передумаешь, и я решу, как лучше устроить свою и твою жизнь. На первом месте, разумеется, будут интересы детей».

«Интересы детей»… «Твою» и «свою», а не «нашу»…

Агнесса отложила первый лист. На втором ровным крупным почерком было выведено: «Здравствуй, дорогая мамочка!» Это было послание Джессики, обычное письмо ребенка. Джессика писала о своих школьных делах, о подружках, о Керби, о Бадди, словом, обо всем.

«Мы очень огорчены, что ты пока не можешь приехать. Я читаю Джерри на ночь сказки и говорю ему о тебе, хотя Френсин и сказала, что не надо, иначе он будет плакать. Приезжай скорее! Мы с папой очень тебя ждем! Рей передает тебе привет. Я соскучилась, мамочка…»

Агнесса, сложившись пополам в качалке, разрыдалась. Потом она лежала на кровати и тоже плакала долго-долго, наверное, несколько часов, до тупой, пульсирующей боли в голове; успокаивалась было, но затем начинала снова.