Солдаты афганской войны - Бояркин Сергей - Страница 20

Как-то в курилке я разговорился с одним знакомым курсантом, с которым мы познакомились еще в поезде. Высокий и мускулистый, при распределении он сам напросился в разведроту — там готовили разведчиков-диверсантов. Тогда, в первый день учебки, все стремились попасть именно туда, но отбирали в разведку только самых крепких. Теперь он уже сто раз пожалел, что попал в это «заветное место». Почем нас гоняли безбожно — но их вообще не жалели: и кроссы у них были вдвое длиннее, и такие физические нагрузки, что выжимали все соки до последнего.

Он поведал мне свою историю, как месяца два назад, стряхивая пыль со своего берета, он поцарапал о кокарду большой палец. Вначале на царапину он даже не обратил внимания, однако со временем палец стал гноиться и сильно болеть. Сказать об этом побоялся — еще сочтут симулянтом и накажут. Так он терпел до последнего и пошел в ПМП только когда уже распухла кисть, а боль стала невыносимой.

— Сволочи, даже не попытались лечить. Взяли и ампутировали, — он с горечью показал свой обрубок. — Как рана зажила — отправили обратно в роту — вот и все!

— А почему же тебя не комиссовали? — удивился я.

— А вот. Сказали, нормально дослужишь и без пальца, — с печальной усмешкой ответил он и досадно махнул рукой.

…Нога постоянно не давала мне покоя: распухла и болела так, что я еле дотягивал до вечерней поверки. Идет перекличка, называют фамилию за фамилией, из строя выкрикивают: «Я!.. Я!.. Я!..» — я стою, а нога в сапоге хрустит как снег — настоящая пытка, и только думаю: «Поскорей бы кончили, поскорей бы отбой!» — так продолжалось уже недели две.

В тот злополучный день на вечерней поверке присутствовал замполит роты — старший лейтенант Дик. Только совсем недавно ему дали старшего. Сначала как обычно он нас долго ругал: что ленивые, что служить не хотим.

— Отрастили сорокасантиметровые х..и, а толку — них..я! — было любимым его изречением, которое он частенько ввертывал в свою речь.

Неожиданно Дик сменил голос, сделал его мягким, доверительным и говорит:

— Ладно! Теперь давайте начистоту. У кого там ноги болят или еще что, кто не может бегать кроссы — выйти из строя!

Ноги от потертостей болели у многих, но все стояли на месте, не решаясь выйти.

— Что, все могут бегать? У всех нормальное здоровье, ноги не сбиты, ни натертостей, ни мозолей, ничего нет?.. Почему молчите? Или что, разуть всю роту и проверять у каждого?.. Давайте, давайте! Выходите!

Из каждого взвода вышли и стали перед строем по два-три человека. Из нашего взвода вышел я и еще один по прозвищу «Змий» — за долговязость. Оказавшись перед строем, я мгновенно осознал, что совершил ужасную ошибку. Но было уже поздно. Один курсант из соседнего взвода, только сделал один шаг вперед и сразу же вернулся обратно, но его все равно пинками выгнали из строя. Тут же сержанты зашипели:

— Ну все, сынки! Вам п..дец!

Убедившись, что больше никто не выйдет, Дик сразу изменил голос на жесткий:

— Вот, рота, смотрите! Вот симулянты и шланги! Вот кто тянет роту назад! Надо с ними разобраться, чтобы больше такого не было!

От досады у меня все внутри опустилось:

— Все! Влип! Влип в историю! Вот дурак! Попался на такую дешевую уловку, как будто служу первую неделю! Зачем вышел из строя?!

Роту отбили. Как только Дик ушел домой, сразу во всех взводах послышался сержантский мат и громкий счет:

— Рас-два! Рас-два! Работаем все! — курсанты начали выполнять физические упражнения. Кто-то прямиком отправился драить туалет.

Взвод качался долго. Только мы со Змием, как больные, по команде Шлапака лежим в постелях и «отдыхаем».

— Качайтесь, качайтесь! Благодарите за это Ученого и Змия. Прикидываются шлангами. Жалуются, как маменькины сыночки, — время от времени напоминал Шлапак взводу. — Нех.. с такими нянчиться! Что, никто не может с ними разобраться?.. Ничего, время есть до утра — будете качаться, пока не поумнеете!

Тут в наш адрес полетела первая угроза:

— Ну шланги, вам сегодня — п..дец! — зло и громко, чтоб слышали все, оскалился Сергей Якубович. — Лежите, отдыхаете — а нам из-за вас качайся! Вам это просто так не сойдет! Вы это запомните надолго!

Якубович был самым здоровым во взводе. До этого у меня с ним были вполне нормальные отношения, к тому же мы были почти земляки — он был тоже сибиряк, родом из Тюменской области. Однако, когда я вернулся из медсанбата, то заметил, что он изменился — стал циничным и высокомерным.

Затем Шлапаков распорядился, чтобы мы со Змием пошли драить туалеты. Но там уже вовсю наводили блеск «шланги» и «симулянты» из других взводов. Мы пошли в умывальную комнату и приступили к уборке. Немного погодя туда же зашли старшина роты, трое сержантов и вместе с ними Якубович. Видимо, сержанты с Якубовичем заранее поговорили, поскольку настрой у него был агрессивный и решительный. Якубович сразу подошел к Змию и процедил с ненавистью:

— Что, чадо, бл.. жалуешься? Из-за вас, шлангов, весь взвод качают! — и, не дожидаясь ответа, ударил его несколько раз.

Сержанты были очень довольны и постоянно поддерживали действия Якубовича:

— Правильно! Так и надо! Добавь еще!

— Давай, теперь с Ученым, — сказал старшина роты, — А то он слишком умный! Умеет прикидываться — то колено ушибет, теперь мозоль натер!

И мне досталось не меньше. Получать от своего же курка — унизительно и обидно. Ответить Якубовичу я не решился — он намного здоровей и, вдобавок, за его спиной стояла свора сержантов. Сержанты посмеялись, похвалили Якубовича и все они пошли спать.

В тот день в наряд по роте заступил Горохно Михаил — курсант из нашего взвода. Внешний вид у Михаила никак не походил на десантника — толстый, неуклюжий увалень. Кроссы бегал всегда позади всех — на пинковой тяге; на турнике не мог сделать ни то чтобы подъем-переворотом, хорошо, если хоть раз дотягивал подбородком до перекладины. Он вместе с Елкиным прибыл в учебку из Феодосии, на две недели позже всех. К тому времени нам казалось, что мы служим уже вечность, и поэтому страшно им завидовали.

Горохно все видел и ему, видно, тоже захотелось покататься на чужом хребту:

— Эй, Ученый! Иди писсуары мой! Кому сказал!

— Много хочешь! Ты дневальный — тебе и пахать!

— Что ты сказал?! Повтори! — и пошел на меня с агрессивным видом.

Я шваброй, которой мыл пол, размахнулся и пару раз огрел наступающего Горохно. Тут мы сцепились. Драка оказалась непродолжительной — на шум и крики примчался старшина:

— А ну разойдись нах..! Чо это ты, Ученый, развоевался? А-а?! Туалет, что ли, не хочешь мыть? Это тебе не в институтах учиться! Давай, давай, делай что говорят! Знаем вас, хитрожопых — специально в институты поступаете, лишь бы в армии не служить! А кто Родину защищать будет?! Рабочий класс за вас должен два года в сапогах торчать?! Все вы — недоноски и шланги!.. Чадо! Давай, вперед на писсуары!

Это был для меня самый черный день за всю службу. С того дня Якубович стал быстро преображаться в отношениях с другими: вскоре он окончательно превратился в жлоба, и ему стали уступать, как более сильному. За несколько месяцев службы он понял и принял для себя армейское правило: хочешь жить лучше — сделай так, чтобы другой стал жить хуже. Его стали назначать старшим на работах и ставили дежурным по роте. Таким же стал его первый друг — Сорокин. Так в нашем взводе появились и взросли жлобы-надсмотрщики.

После полученного урока у меня уже и в мыслях не было обращаться к врачу — терпел все как должное, даже, превозмогая боль, старался не хромать, чтобы не привлекать внимание сержантов.

Равнение на лучших

Пребывание в учебке подходило к концу. В начале ноября нашему призыву предстояло разъехаться по воинским частям и там дослуживать оставшиеся полтора года. Близилось время нового — ноябрьского — призыва, и мы, получив необходимые знания об армии, должны были освободить им казармы.