Краткая история неолиберализма - Харви Дэвид - Страница 52

Консолидация неоконсервативного авторитаризма оказывается здесь одним из возможных решений. Как я писал в главе 3, неоконсерватизм поддерживает неолиберальное движение в сторону асимметрии рыночных свобод, но усугубляет антидемократические тенденции неолиберализма, прибегая к авторитарным, иерархическим и даже военным методам поддержания правопорядка. В книге The New Imperialism я исследовал тезис Ханны Арендт о том, что милитаризация обязательно происходит одновременно и за рубежом, и внутри страны, и пришел к выводу, что международные действия неоконсерваторов, давно уже планируемые и ставшие легитимными после атак 11 сентября 2001 года, в равной степени связаны и с задачей установления контроля внутри страны над группировками, участвующими в политическом процессе в США, и с геополитической стратегией поддержания господства посредством контроля над нефтяными ресурсами. С помощью страха и неуверенности несложно манипулировать людьми, преследуя политические цели, и внутри страны, и за ее пределами — и это прекрасно удалось, в частности, во время перевыборов[268].

Неоконсерваторы настаивают на высоких моральных целях, в основе которых лежит национализм, не чуждый, как мы видели в главе 3, и неолиберализму. Американский национализм имеет двойственный характер. С одной стороны, он предполагает, что позиция США как величайшей силы в мире (а то и просто державы номер один во всем,— от бейсбола до Олимпийских игр) предопределена Богом (и религиозная параллель выбрана не случайно), что страна всегда вызывала восхищение во всем мире как образец независимости, свободы и прогресса, и она есть пример для подражания. Каждый хочет либо жить в США, либо подражать США. Поэтому Америка от души и щедро раздает собственные ресурсы, распространяет ценности и культуру по всему миру во имя американизации и повсеместного распространения американских ценностей. Но американский национализм имеет и темную сторону, связанную с боязнью врагов и злых сил, страхом перед иностранцами и иммигрантами, внешними подстрекателями, а в настоящее время, разумеется, и «террористами». Это приводит к ущемлению гражданских прав и свобод — гонениям на анархистов в 1920-х, маккартизму в 1950-х, направленному против коммунистов и сочувствующих, параноидальному отношению Ричарда Никсона к противникам вьетнамской войны. После 9/11 появилась тенденция обвинять всех, кто критикует политику администрации, в пособничестве врагам. Национализм такого рода легко приводит к расизму (особенно явно это проявляется сейчас в отношении арабов), ограничениям гражданских свобод (Patriot Act), ограничению свободы прессы (принуждение журналистов раскрывать источники информации), применению тюремного заключения и смертной казни в отношении должностных преступлений. Во внешней политике такой национализм ведет к секретным операциям и упредительной войне с целью уничтожить все, что может стать хоть какой-то угрозой господству американских ценностей и доминированию американских интересов. Исторически эти два вида национализма существовали параллельно[269]. Иногда они находились в конфликте друг с другом (например, в отношении того, как поступать с революционным движением в Центральной Америке в 1980-е годы).

После 1945 года США эксплуатировали первую разновидность национализма, действуя в собственных интересах, но иногда с пользой для других (как при реализации плана Маршалла, который помог восстановить экономику послевоенной Европы после 1945-го), и одновременно проводили политику маккартизма внутри страны. Все изменилось с окончанием «холодной войны». Мир больше не нуждается в военной защите со стороны США и не готов мириться с доминирующей позицией Америки. Никогда США не были так изолированы от остального мира политически, культурно и даже с военной точки зрения. Эта изоляция уже не является, как это было в прошлом, результатом отказа США от вмешательства в мировые процессы, а вытекает из политики чрезмерного и одностороннего вмешательства в чужие интересы. Это происходит именно в тот момент, когда экономика США максимально связана с мировой производственной и финансовой системой. В результате возникает слияние двух форм национализма. Благодаря доктрине «упреждающего удара» против других наций в разгар якобы угрожающей всем глобальной войны с терроризмом американской общественности может казаться, что она бескорыстно сражается за то, чтобы дать свободу и демократию всему миру (в частности, Ираку), одновременно уничтожая скрытых врагов, угрожающих существованию страны. Логика администрации Буша и неоконсерваторов эксплуатирует обе темы. Это оказывается только на руку Бушу в ходе перевыборной кампании. В работе The New Imperialism я утверждаю, что существует много признаков падения гегемонии США. В 1970-х страна утратила первенство в мировом производстве, с 1990-х начало уменьшаться ее влияние на мировую финансовую систему. Технологическое преимущество тоже покачнулось, страна стремительно теряет ведущую роль в области культуры и моральных ценностей. Военная сила остается единственным фактором мирового доминирования, но и она ограничена возможностями высокотехнологичной разрушительной силы, действующей с высоты 30 тыс. футов. Ирак показал несостоятельность этой силы. Переход к некой новой структуре гегемонии в рамках мирового капитализма оставляет США два варианта развития: пережить, переходный период мирно или через катастрофу[270]. Настоящая позиция правящей элиты Америки указывает, что второй исход более вероятен. Национализм в Америке сочетается с идеей о том, что экономические сложности, связанные с гиперинфляцией или затяжной дефляцией, вызваны действиями других стран — Китая или стран Восточной Азии, стран ОПЕК и арабских государств, которые не удовлетворяют расточительных потребностей энергии в США. Идея упреждающего удара уже обсуждается, и разрушительные мощности уже созданы. Некоторые считают, что осажденное и находящееся под угрозой американское государство обязано защищать себя, свои ценности, свой образ жизни, в том числе и военными средствами, если потребуется. Существует вероятность, что американское руководство станет рассуждать именно в таких ужасных категориях, ведущих, по моему мнению, к саморазрушению. Государственные лидеры уже продемонстрировали склонность к подавлению альтернативных мнений внутри страны и завоевали таким образом поддержку части граждан. В конце концов, серьезная часть американского населения считает, что американский Билль о правах[271] был навязан коммунистами, а другие, хотя и составляющие меньшинство, рады поддержать все, что похоже на Армагеддон. Законы против террористической деятельности, нарушение Женевских соглашений в заливе Гуантанамо, готовность обвинить любое оппозиционное движение в терроризме — все это признаки страшных процессов.

К счастью, в США существует оппозиция, которая может быть мобилизована и уже выступает против таких катастрофических и самоубийственных тенденций в политике. К сожалению, в настоящее время оппозиция раздроблена, лишена руководящей силы и организации. До некоторой степени это есть следствие причиненных самим себе ран в рамках движения профсоюзов, в рамках движений, которые касаются вопросов идентичности и всех постмодернистских интеллектуальных течений, которые, сами того не подозревая, соответствуют позиции Белого дома в отношении того, что истина создается в обществе и рождается в споре. Терри Иглтон критикует PostmodernCondition Лиотарда (Lyotard), говоря, что «может не быть разницы между истиной, авторитетом и риторикой; власть получает тот, у кого более гладкая речь и наиболее расистская теория». И это мнение снова актуально. Я бы сказал, что такая точка зрения еще более актуальна в наше время, чем в 1989 году, когда я впервые ее процитировал[272]. Необходимо прекратить разглагольствования, несущиеся из Белого дома и с Даунинг-стрит, если мы хотим найти какой-то разумный выход из нынешнего тупика. Реальность существует, и от нее никуда не деться. Но куда же мы должны двигаться? Если бы нам удалось оседлать волшебного скакуна свободы, куда бы мы отправились?