Слово - Уоллес Ирвин - Страница 164

Тем не менее, как это ясно и честно представила Анжела, это было убежище для безумцев. И профессор Монти вот уже год находился здесь в качестве выдающегося и неразглашаемого пациента.

Все это Анжела открыла Ренделлу в волнующий момент сразу же после первого признания.

— Теперь ты понимаешь мои увертки и ложь, — сказала Анжела. — Мой отец был абсолютно здоров и нормален, его разум был совершенно ясен. Все случилось немногим меньше года назад. Его постигло полнейшее умственное расстройство. Он впал в прострацию, не мог ориентироваться, общаться; и с тех пор о нем здесь заботятся. Я не могла сказать об этом никому, ни издателям, ни даже тебе, Стив. Если бы это стало известно — на проекте, на всей его работе, на его открытии легло бы пятно, возникли бы ненужные подозрения. Я не могла позволить, чтобы это произошло. Потому-то я встала между отцом и всеми теми, кто желал его видеть. Но вчера вечером я поняла, что больше не смогу удержать тебя от дальнейших поисков. У меня появилось искушение все рассказать тебе и уже навсегда с этим покончить. Я просто опасалась того, что ты все время будешь думать, будто я тебя вечно обманываю. Потому-то я и сделала то, чего ты хотел. Я привезла тебя в Рим, на Виллу Беллависта, чтобы ты все увидел сам. Ну а теперь, Стив, ты будешь доверять мне?

— Во всем и до последнего, дорогая. — Он заключил ее, испытывающую чувство стыда и дрожащую, в свои объятия. — Прости меня, Анжела. Я очень, очень виноват перед тобой. Надеюсь, что ты меня простишь.

Конечно же, она его простила, потому что Анжела была способна понять его подозрения. Она сказала еще одно:

— Но, с другой стороны, я привезла тебя к отцу и еще по одной причине. Обычно он находится в чем-то вроде кататонического состояния, но иногда, редко, очень редко, у него бывают моменты просветления. Однако, когда я с сестрой посещала его, он всегда был неконтактным, абсолютно не воспринимал действительность. Все же, иногда все же в его сознании бывает какая-то вспышка, какое-то окошко нормальности. Надеюсь, ради тебя же самого, что когда ты покажешь ему фотографию и заговоришь с ним, какая-то память прошлого в нем проснется. И, благодаря этому, у тебя исчезнет последняя неуверенность относительно Евангелия от Иакова.

— Спасибо тебе, Анжела. Но, на самом деле, ты ведь не ожидаешь озарения от собственного отца, правда?

— Вполне возможно, что так и случится. Но, никто ведь не знает. Сколько таинственного в человеческой психике. А сейчас мне бы хотелось пойти самой и увидать его. Ты подожди здесь. Я недолго. А после этого я попрошу, чтобы кто-нибудь провел тебя к нему.

С этими словами она ушла.

Ренделл продолжал мерить шагами комнату, пытаясь понять, как замечательный профессор Монти — всю свою жизнь отличавшийся острым умом — буквально мгновенно потерял свой разум. Никогда еще Ренделлу не приходилось размышлять над подобными вопросами. До этого он никогда не имел дела с психически больными. Поэтому он понятия не имел, чего ожидать, и как вести с такими. Тем не менее, лелея малую надежду того, что профессор может — каким-то словом, каким-то знаком — развеять его сомнения относительно папируса номер девять, Ренделл понимал, что без этой встречи не обойтись.

Тут до него дошло, что Анжела Монти уже вернулась.

Девушка была не одна. В приемный покой она вошла вместе с высокой, костлявой юной медсестрой. Пока медсестра ожидала у открытой двери, Анжела направилась к Ренделлу.

— Как он? — хотелось знать Ренделлу.

— Тихий, вежливый, безмятежный, — ответила Анжела. Она сглотнула и прибавила:

— Меня он не узнал.

Она сдерживала слезы, но те все равно появились. Ренделл тут же обнял девушку за плечи, пытаясь успокоить ее. Она достала из сумочки платок, приложила к глазам и наконец глянула на Ренделла, даже пытаясь улыбнуться.

— И так вот… всегда. Но не беспокойся. Все будет хорошо. Сейчас ты можешь пойти и встретиться с ним. Не волнуйся. Он совершенно безвредный. Тихий. Я пыталась сказать ему про тебя. Не знаю, понял ли он. Но ты тоже попробуй. Отправляйся с медсестрой — синьорой Бранчи. Она покажет, куда идти. А у меня тоже есть дела: надо будет позвонить домой и сообщить Лукреции, это наша экономка, что сестра с детьми приезжает сегодня из Неаполя, чтобы встретиться со мной.

Ренделл оставил ее, представился синьоре Бранчи, и они вместе пошли по пахнущему антисептиками коридору. Не дойдя до места, медсестра вынула из кармана своего синего форменного платья кольцо с ключами.

— А вот и комната профессора Монти, — сказала она. Но, заметив, что дверь была приоткрыта, синьора Бранчи тут же обеспокоилась. — Мне казалось, что дверь была закрыта. — Она сунула голову за дверь и тут же с видимым облегчением вздохнула. — Фу, это всего лишь горничная. Забирает посуду после обеда.

Через несколько секунд из комнаты вышла горничная — уже в другом форменном платье и другом головном уборе — неся в руках поднос с остатками еды.

Синьора Бранчи прошептала ей какой-то вопрос по-итальянски, и горничная так же тихо ответила, после чего отправилась дальше по коридору. Медсестра повернулась к Ренделлу.

— Я спросила, как он. Она ответила, что как обычно, сидит у окна, смотрит. Теперь мы можем войти. Я представлю вас и оставлю одних. Сколько вам нужно времени?

— Даже не знаю, — пожал плечами тот.

— Доктор Вентури предпочитает, чтобы посещения не превышали пятнадцати минут.

— Хорошо. Дайте мне четверть часа.

Синьора Бранчи открыла дверь пошире и провела Ренделла в комнату. К изумлению последнего, это вовсе не была больничная комната. Сам он подспудно ожидал палаты типа той, которую занимал его отец в больнице Оук Сити. Здешняя же палата соединяла в себе гостиную, библиотеку и спальню обычной жилой квартиры.

Ренделл мгновенно отметил, что местопребывание профессора было солнечным, удобным, даже шикарным, с воздушным кондиционером. С одной стороны комнаты была кровать; рядом с нею был стол со стоящей на нем лампой. Приоткрытая дверь позволяла заглянуть в огромную ванную с выложенным голубой плиткой полом. С противоположной стороны, под современной картиной, написанной маслом, стоял письменный стол и удобный стул. На столе рядком стояли фотографии в рамках: пожилой женщины с тяжелыми серьгами (скорее всего, покойной жены), портреты дочерей: Анжелы и Кларетты, а также внуков. В центре комнаты находилось мягкое кресло, стол с зеленой скатертью, два стула с жесткими прямыми спинками. Через широкое окно открывался вид на тихий сад. Лишь тонкие железные прутья нарушали безмятежность вида, да окрашенные в белое стены напоминали о том, что здесь была психиатрическая клиника.