Улав, сын Аудуна из Хествикена - Унсет Сигрид - Страница 131

– Может, ты слыхала, что Турхильд родила сына? – Он говорил тихо, и голос у него будто заржавел.

– Слыхала, – она с трудом откинула голову назад, чтобы видеть лицо мужа, который сидел, откинувшись на спинку стула. Он был бледен, на лице выступили красные пятна, глаза распухли и покраснели. Она догадалась, что он плакал.

Все эти годы она ни разу не видела, чтобы он плакал; даже когда умер Аудун, или когда ее причастили перед смертью, в тот раз, когда женщины думали, что она истечет кровью. Только один-единственный раз видела она, как Улав плакал.

– И каков же он… – прошептала Ингунн, – младенец Турхильд?

– Говорят, будто красивый и здоровый.

– Ты что же, сам не видал… своего сына?

Улав покачал головой.

– Я не видал Турхильд с тех пор, как она уехала от нас.

– Но тебе, верно, хочется поглядеть на дитя?

– Я не могу сделать больше того, что я сделал… для нее. Я ей больше ничем помочь не смогу. А раз так…

Улав поднялся, сделал шаг, хотел было уйти из комнаты. Но Ингунн остановила его.

– Какое имя она дала ему?

– Бьерн.

Ингунн увидела, что слезы снова душат его.

– Так звали твоего деда по матери.

– Да она вряд ли думала об этом. Ты ведь знаешь, что ее отца звали…

Улав сделал движение, будто хотел нагнуться над женой, но потом резко повернулся и быстро вышел прочь.

Она больше не видела его до вечерней трапезы. От Лив она услыхала, что он утром пошел прямо в кузню, и после никто в усадьбе не видал хозяина целый день. Видно, он сидел там и плакал все это время.

Но вот наступила ночь. Улав и Ингунн остались одни в горнице, если не считать Эйрика, который крепко спал в отцовской постели. Муж ходил за больной, как и все прошлые ночи. Много раз жена замечала, что он готов разрыдаться. Она не смела сказать ему ни слова. Ведь у него только что родился сын, и он никогда не сможет привести свое собственное дитя в родную усадьбу и посадить его на почетное место. А Эйрик? Что будет с ним, когда ее не станет?

Смутно догадывалась она о том, что он скорбит не только из-за своего сына.

Он мало думал о младенце, а плакал больше о самом себе. Ему казалось, что он растоптал в прах остатки своей чести и гордости. Лишь после дня святого Улава удалось Улаву, сыну Аудуна, починить дома в Аукене так, чтобы Турхильд могла поселиться там. Его челядинцы должны были перевезти ее вместе со всем скарбом через фьорд. В тот день, когда она должна была переезжать, он направился на юг, к Сальтвикену.

Ингунн лежала и прислушивалась, она велела открыть обе двери, выходящие на тун. Она слышала, как приближались вьючные лошади, как стучали о камни их копыта. Как звенели коровьи колокольчики и семенили маленькие копытца – ребятишки, Раннвейг и Коре, бежали рядом и гнали небольшое стадо овец и коз.

Когда процессия проходила мимо, Лив стояла в дверях, вглядываясь и принюхиваясь.

– Турхильд-то идет по дорожке вдоль залива, – визжала, войдя в раж, служанка. – Не посмела все же нести своего выблядка мимо нашей усадьбы.

– Замолчи, Лив, – прошептала Ингунн, задыхаясь. – Беги вниз, попроси ее… спроси, не хочет ли она… Скажи, что мне сильно хочется взглянуть на ее младенца!

Вскоре в горницу ворвался Эйрик. Его худенькое смуглое лицо пылало, светло-карие глаза метали искры гнева и обиды.

– Матушка! Она идет сюда! Прогнать ее? Не позволю этой мерзкой сучке тащить нам в дом своего нагулыша!

– Эйрик, Эйрик! – закричала мать и протянула к нему свою тонкую, желтую, как воск, руку. – Во имя милосердия божьего, не говори такие страшные слова. Грешно хулить бедного крошку и называть его худыми словами.

Мальчик так повзрослел и вытянулся, стал стройный, как молодое деревцо. Он с досадой тряхнул черными кудрями.

– Я сама послала за ней, – прошептала Ингунн.

Мальчик нахмурил брови, повернулся на каблуках, отошел и бросился на кровать у северной стены. Когда Турхильд вошла, он сидел и глядел на нее с усмешкой, полной ненависти и презрения.

Девушка вошла, опустив голову. Она спрятала волосы под туго повязанным платком из грубого полотна, но спину она держала все так же прямо. В руках она держала младенца, завернутого в красно-белое полосатое одеяльце. И хотя она подошла к жене Улава, покорная и печальная, она, как прежде, держалась с удивительным достоинством и спокойствием.

Женщины поздоровались. Ингунн сказала, что, мол, погода стоит хорошая, и Турхильд будет легко переправиться через залив. Турхильд согласилась с нею.

– Уж больно мне захотелось поглядеть на твоего мальчика, – робко прошептала Ингунн. – Будь добра, дай мне взглянуть на него. Положи его передо мной, ведь ты знаешь, что я не могу подняться, – сказала она, когда Турхильд протянула ей младенца. Тогда служанка положила дитя на кровать перед хозяйкой.

Дрожащими руками развернула Ингунн одеяльце. Мальчик не спал, он лежал и глядел, уставившись прямо перед собою большими голубыми глазами. Улыбка, словно отражение света, который видел только он один, скользнула по его беззубому, пахнувшему молоком рту. Из-под чепца выбивался светлый кудрявый пушок.

– Правда, он большой? – спросила Ингунн. – Ведь ему, поди, не больше трех месяцев?

– После дня святого Лавранса будет три.

– И пригожий какой. По-моему, он похож на мою Сесилию.

Турхильд стояла молча и глядела на свое дитя. Служанка вроде бы мало изменилась, и все же она стала как-то моложе и красивее. Она не только стала стройнее – она всегда была широкоплечая, с высокой грудью, с широкой и прямой грудной клеткой, как у мужчины. Теперь похоже было, что ее полные, налитые груди вот-вот порвут платье, и оттого стан ее казался еще тоньше, а бледное, сероватое лицо с грубыми чертами стало будто мягче и моложе.

– Видно, этот малец голода не знает, – сказала Ингунн.

– Да нет, слава богу, откуда ему знать, – тихо ответила Турхильд, – надеюсь, и не узнает с божьей помощью, покуда я жива.

– Улав постарается, чтобы у мальчика было всего вдоволь даже теперь, когда тебя не будет с ним, – еле слышно вымолвила Ингунн.

– Это уж я точно знаю.

Турхильд завернула свое дитя и взяла его на руки. Ингунн протянула ей руку на прощание. Тогда Турхильд низко наклонилась и поцеловала ее.

И тут Ингунн не выдержала, слова сами сорвались у нее с языка:

– Ты все-таки добилась, чего давно желала.

Турхильд ответила тихо и печально:

– Верь мне, Ингунн, пусть Иисус Христос и дева Мария лишат меня и дитя мое милости своей, коли я говорю неправду. Не думала я обманывать тебя. А он, муж твой, сама знаешь, и вовсе того не хотел. Но так уж вышло, и все тут.

Ингунн с горечью ответила:

– И все же я видела давным-давно, еще до того, как я стала хворая, что тебе мил Улав. Он был тебе всех милее. Я замечала еще три или четыре года назад.

– Да. Мне он стал милее всех на свете. С той самой минуты, как я увидала его.

Она тихо попрощалась и ушла.

Эйрик вскочил, плюнул ей вслед и выругался.

Мать испуганно прикрикнула на него, а потом сказала:

– Эйрик, сынок мой, грешно так вести себя! Не говори никогда таких худых слов ни о ком! – взмолилась она, потом разрыдалась и хотела притянуть мальчика к себе. Но он вырвался и побежал к двери.