Улав, сын Аудуна из Хествикена - Унсет Сигрид - Страница 121

Святой Григорий принес перемену погоды: южный ветер и дождь – хорошая примета и для суши, и для моря.

На другой день после праздника Ингунн лежала поутру одна в полутемной горнице – окно из бычьего пузыря в потолке было закрыто, и заслон наполовину задвинут: лил дождь. Вошел Улав. Он уселся на скамью, стянул с ног сапоги, сбросил затрапезный кафтан и рубаху, открыл сундук и достал новую одежду.

– Ты спишь, Ингунн? – спросил он, стоя к ней спиной. – Каково тебе можется? – добавил он, когда она прошептала в ответ, что не спит.

– Да так же все. Ты что, ехать куда собрался?

Улав сказал, что едет на тинг, который собирался в тот день в Виданесе. Он подошел к постели и поставил ногу на скамеечку.

– Как ты думаешь, сменить мне сапоги?

Ингунн невольно отвернула голову.

– Ясное дело, смени, эти больно воняют.

– Да и от других крестьян будет такой же дух – все мы были в море день и ночь.

– Так ведь ты едешь на сход, чужих людей повстречаешь… – настаивала Ингунн.

– Ну ладно, коли тебе так хочется, – он стянул с себя рубаху, потом штаны с чулками и, стоя нагишом, потянулся и зевнул.

При виде ладно скроенного, без единого изъяна, тела мужа у Ингунн сжалось сердце. До чего же изможденной и жалкой казалась она сама себе. И как бесконечно давно была она молодой и красивой. Тогда она была ему пара. Улав и теперь был еще молодой, здоровый и красивый. Мускулы у него стали еще крепче, особливо на руках и на лопатках; когда он потянулся, поднял руки, а потом опустил, они так и заиграли, сильно и свободно, под блестящею, молочно-белою кожей, еще не успевшей потемнеть.

Он надел красную шерстяную рубаху, полотняные штаны, а поверх высокие сапоги из черной кожи и снова подошел к жене.

– Может, мне еще и синюю рубаху надеть, раз тебе охота, чтоб я получше вырядился? – спросил он со смехом.

– Улав!.. – Когда он наклонился над ней, она обхватила его шею руками, притянула к себе и прильнула к его щеке. Улав почувствовал, что она дрожит.

– Что с тобою? – прошептал он.

Она не отвечала, а только крепче прижималась к нему.

– Никак захворала? – Он разнял ее руки и высвободился, неловко было стоять, согнувшись чуть не вдвое. – Хочешь, я останусь сегодня дома? Могу поехать в Рюньюль и привезти к тебе Уну. А Тургрима попрошу съездить вместо меня в Виданес.

– Нет, не надо. – Она крепко сжала его руку. – Еще не время, ничего со мною не будет прежде весеннего равноденствия. Просто побудь со мною малость, – глухо взмолилась она. – Сядь, посиди рядом хоть минутку. Иль шибко спешишь?

– Ясное дело, посижу. – Он погладил ее руку. – Что с тобою, Ингунн? Неужто боязно тебе? – тихо спросил он.

– Не…ет. Да как тебе сказать, я сама не знаю, боюсь или нет, только…

Улав оттолкнул скамеечку, сел на край постели и ласково похлопал жену по исхудалой щеке.

– Мне приснился сон, – медленно сказала Ингунн, – до того, как ты вошел.

– Дурной сон? Печальный?

По ее лицу заструились слезы, но плакала она беззвучно.

– Тогда он мне печальным не показался. Мне приснилось, будто ты идешь по лесной тропе, такой веселый и ровно моложе, чем ты сейчас. Идешь и поешь. Потом вижу, будто ты здесь, в Хествикене. И тоже веселый такой, бодрый. Я как бы все вижу, а самой меня тут нет, я знаю, что я – мертвая. А детей я здесь не видела. – Голос ее звучал глуше и прерывистее.

– Ингунн, Ингунн, негоже тебе думать такое! – Он встал на колени и подложил руку под ее плечо. – Что за радость будет у меня здесь, в усадьбе, коли я потеряю тебя, моя Ингунн?

– Мало радости ты видал от меня.

– Ты у меня одна на свете. – Он поцеловал жену, склонился ниже к ней, так что лицо ее коснулось его груди.

– Если выйдет так, как говорят Сигне с Уной, – прошептал он неуверенно, – то у тебя нынче будет дочка. Прежде ты рожала сыновей. Но… маленькая дочка… Может, бог и сохранит ее нам.

Больная вздохнула:

– Устала я сильно.

Улав прошептал:

– Скажи, Ингунн, ты никогда не думала о том, что я, пожалуй, дал Эйрику более того… более, чем пеню за отца?

Не получив ответа, он спросил:

– А ты никогда не думала о том, что с ним сталось, с этим Тейтом? – Голос у него при этом слегка дрожал.

Она крепче притянула его к себе.

– Я всегда знала, что ты это сделал.

Улав был ошеломлен, будто он вдруг вышел на яркий солнечный свет и ничего не мог различить вокруг. Стало быть, она знала все это время. Да какая в том беда, коли она понимала, как он мучился, а может, боялась за него, оттого что руки у него в крови?

Ингунн повернула свое лицо к его лицу, обняла его за шею, притянула к себе и страстно поцеловала в губы.

– Я знала это, знала. И все же иной раз боялась, когда мне было очень худо, когда вовсе духом падала: а вдруг он живой и вздумает прийти за мной, отомстить? Только я знала, что ты это сделал и мне нечего бояться.

Улаву стало не по себе, тело его словно занемело или застыло. Так вот что она думала! Ясное дело, что она еще могла подумать, бедняжка! Он поцеловал ее в ответ, нежно и легко, потом как-то неловко улыбнулся.

– А теперь пусти меня, Ингунн, а то поломаешь мне ребра о край кровати.

Он встал, снова похлопал ее по щеке, прошелся по комнате к сундуку и стал рыться в одежде. Потом опять спросил:

– А ты правду говоришь? Может, мне все же остаться дома сегодня?

– Нет, нет, Улав, я не хочу держать тебя…

Улав надел шпоры, взял меч и накинул плащ от дождя из толстой валяной шерсти.

Он был уже у дверей, как вдруг повернулся и снова подошел к ее постели.

Ингунн увидела, что он переменился; таким она его не видела давно-давно – лицо его было неподвижно, будто каменное, губы побелели, глаза полузакрытые, невидящие. Он заговорил словно во сне:

– Можешь ли ты дать мне одно обещание? Коли с тобою будет, как ты сказала, будто на этот раз можешь жизни лишиться, обещай, что придешь ко мне опять!

Теперь он поглядел ей в глаза, слегка наклонился к ней.

– Ты должна обещать мне это, Ингунн. Если правда, что мертвые возвращаются к живым, ты должна прийти ко мне!

– Ладно!

Он резко наклонился, совсем низко, на миг прижался лбом к ее груди.

– Ты мой единственный друг, – прошептал он торопливо и смущенно.

Улав воротился домой вечером, он весь промок и до того озяб, что не чувствовал ног в стременах. Конь бежал усталой рысью и при каждом ударе копыта обдавал его снежной кашицей.

Облака и туман окутали все вокруг, мокрая земля выдыхала пар, вечер стоял удивительный – весь мир растворился в синей дымке, голые пашни и перелески лежали темными пятнами на полотнище талого снега. Голос фьорда доносился не часто и глухо с каждым ударом волны о берег, точно слабое биение сердца, но река в Мельничной долине, полная талой воды, весело шумела. В лесу раздавались вздохи, с игольчатых ветвей падали хлопья снега, в вечерних сумерках повсюду струилась, журчала и звенела вода; и в холодном запахе земли и моря таился первый намек на весну и травы.

На пригорке у сеновала он увидел темную фигуру женщины в плаще со шлыком.

– Добро пожаловать домой, Улав. – Это была Сигне, дочь Арне. Когда он подъехал ближе, она поспешила ему навстречу.

– Вот и миновало все у Ингунн на этот раз. Она справилась намного лучше, чем мы ожидали.

Улав придержал поводья, и Сигне ласково похлопала коня по морде.

– И младенец такой большой и красивый. Никто из нас не видывал такое красивое новорожденное дитя. Так что ты уж не горюй, что это не сын!

Улав сказал ей спасибо за добрую весть. Тут ему пришло в голову: будь это в его молодые годы, он бы, верно уж, спрыгнул с коня, обнял бы свою родственницу и расцеловал бы ее. Сейчас же он испытывал облегчение, он был рад, но толком еще этого не почувствовал. Улав снова поблагодарил Сигне за то, что она помогла Ингунн и на этот раз.

Это случилось столь внезапно, сказала Сигне, что они не успели увести ее на женскую половину, теперь ему волей-неволей придется спать в каморе, потому как в горнице лежит роженица, и они станут сидеть там подле нее.