Навеки твоя Эмбер. Том 2 - Уинзор Кэтлин - Страница 82

Эмбер приказала привезти из Лайм-парка всю обстановку и провела потом несколько дней, разбирая вещи Рэдклиффа, которые она получила с молчаливого согласия короля.

Среди них она обнаружила длинную, но все же незаконченную поэму под названием «Царствие пришло. Сатира». Пробежав глазами страницы, она поняла, что поэма писалась в Лайм-парке весной и летом 1666 года, по сведениям, собранным им в Лондоне сразу после их бракосочетания. Поэма была непристойной, жестокой, очень злобной, но замечательной по стилю и проницательности. Эмбер прочитала поэму лишь из-за ее непристойностей и злобы, она мгновенно уловила эти качества, но все остальное просто не заметила. Прочитав, Эмбер бросила листы в огонь. Были и другие бумаги: история фамильных вещей, письма (одно из них, очевидно, было написано той девушкой, которую он когда-то любил и которая исчезла во время гражданской войны), много алхимических рецептов, стопки заметок, счета за картины и другие предметы, которые он коллекционировал, переводы с латинского и греческого, эссе по различным вопросам. Эмбер уничтожала все это со злорадным удовольствием.

Она увидела череп, к которому тонкой медной проволочкой был привязан рецепт. Это было средство от импотенции: рекомендовалось пить вешнюю воду каждое утро из черепа насильственно убитого человека. Эмбер сочла рецепт весьма нелепым и испытала еще большее презрение к графу. Череп она не выбросила, чтобы показать королю, а Карл взял его к себе в лабораторию, сказав, что и ему это средство может когда-нибудь пригодиться.

То, что понравилось Эмбер из картин и мебели, она использовала для своих апартаментов, а остальное распродала на аукционе, Все то редкое и прекрасное, что всю жизнь собирал Рэдклифф ценой больших усилий и немалых денег, все это было продано теперь людям, которых он презирал, или использовалось женщиной, к которой он не испытывал ничего, кроме глубокого презрения. Торжество Эмбер, столь полное и ужасное, было лишь торжеством живой над беспомощным мертвым. Однако Эмбер это доставляло немало удовольствия.

После возвращения Карла и его придворных из Франции во всем стали ощущаться новые пристрастия и вкусы – в мебели тоже.

Новый стиль был одновременно и более изысканным, и более расточительным. Орех заменил тяжелый резной дуб; гобелены стали считаться старомодными; дорогие персидские и турецкие ковры теперь клали прямо на пол, который нынче уже не покрывали тростником, чтобы утеплить помещение или скрыть дефекты. Экстравагантность стала признаком хорошего вкуса. Леди и джентльмены старались не уступить друг другу в роскоши и размахе. Эмбер не отставала от остальных.

Некоторые стены в своих апартаментах она приказала снести, другие, наоборот, возвести, чтобы изменить пропорции помещения. Ей хотелось создать впечатление грандиозности и величия. Раздвинули даже прихожую, чтобы вместить всех, кто посещал ее. Но украшением прихожей были только драпировки из зеленого шелка, пара итальянских статуй из черного мрамора в человеческий рост и ряд позолоченных кресел.

Гостиная, выходившая прямо на реку, была семьдесят пять футов длиной и двадцать пять шириной. Драпировки на стенах – из шелка в черно-золотую полоску. Ковры, шитые жемчугом, покрывали пол. Изящная, искусно сделанная мебель была покрыта тонкими листиками натурального золота, а сиденья кресел были обиты бархатом изумрудного цвета. Поскольку Карлу нравился французский «буфетный» стиль столовой, Эмбер велела расставить несколько столиков, на которые и подавался ужин. Над камином висел портрет Эмбер в образе Святой Екатерины – все придворные дамы любили, чтобы их изображали в облике святых. Екатерина была королевой, поэтому Эмбер позировала в роскошном платье и с короной на голове, держа в руках книгу и пальмовую ветвь мученицы, а рядом лежало сломанное колесо – символ страданий. Выражение ее лица было очень задумчивое и благостное.

Стены небольшой прихожей были в белых тонах, там перед зеркалом стоял итальянский арапчонок – подарок Рэдклиффа – на позолоченном столике. Из прихожей через гостиную можно было пройти в спальню, обстановка которой стоила Эмбер больше, чем вся мебель в доме.

Вся спальня от пола до потолка была в зеркалах, привезенных из Венеции и контрабандой доставленных из порта с молчаливого согласия короля. Пол устилали плиты из черного генуэзского мрамора, считавшегося самым ценным в Европе. На потолке художник по имени Стритер изобразил любовные утехи Юпитера: обнаженные полногрудые женщины с округлыми бедрами сплетались в любовной страсти с мужчинами и животными.

Кровать представляла собой огромное сооружение на четырех столбах с массивным балдахином. Занавеси были приготовлены из алого бархата, а столбы украшены чеканкой из серебра. И все остальные предметы обстановки спальни были инкрустированы серебром, все сиденья от маленького стульчика до огромного дивана перед камином покрывал алый бархат. Шторы на окнах – тоже из алого бархата с отделкой из серебряной парчи. Над камином в глубокой нише висел более интимный портрет Эмбер, написанный Питером Лели. На портрете Эмбер лежала на горе черных подушек, бесстыдно обнаженная, и глядела улыбаясь и чуть скосив глаза на зрителя.

Комната ярко, даже дерзко, отражала характер хозяйки. В этом помещении все, казалось, теряли свою индивидуальность. И в то же время она вызывала зависть у придворных: это был настолько расточительный и экстравагантный жест со стороны Эмбер, которого никто до сих пор не мог себе позволить. Эмбер же, нисколько не преклоняясь перед этой роскошью, любила спальню за ее дерзкую, вызывающую красоту. В убранстве комнаты выразилось все, чего Эмбер желала от жизни и получила: спальня словно символизировала ее успех.

Но теперь и этого ей было недостаточно для счастья.

И хотя дни Эмбер были нынче заполнены постоянными хлопотами, нескончаемыми сплетнями, покупкой новых и новых нарядов, азартными играми, посещениями театров, ужинами, заговорами и контрзаговорами, она так и не могла заставить себя забыть Брюса Карлтона. Он не шел из головы, чем бы она ни занималась. Обычно ее тоску по Брюсу можно было сравнить с тихой минорной мелодией, но иногда эта тоска вырывалась наружу, грохотала мощным оркестром и казалась совершенно невыносимой. И бывало это, когда Эмбер меньше всего ждала. В такие моменты ей хотелось умереть. Ей казалось, она и минуты без него не проживет: тоска, дикая и отчаянная, охватывала Эмбер, лишая всякой надежды на встречу.

В середине марта в Лондон по делам приехал Элмсбери. Кроме дел, он намеревался и поразвлечься в течение нескольких недель. Эмбер не виделась с ним с августа прошлого года, и первый ее вопрос был о Брюсе – что слышно о нём.

– Я ничего о нем не слышал, – ответил граф. – А вы?

– Я? – сердито переспросила Эмбер. – Ну конечно, нет! Он ни разу за всю жизнь не написал мне письма! Но он мог хотя бы вам написать о своих делах!

– К чему? – пожал плечами Элмсбери. – Он занят, и, коль он не пишет, значит, у него все в порядке. Вот если бы случилось что-то плохое, он сообщил бы мне.

– Вы уверены, что все именно так?

Она бросила на него недоверчивый взгляд. Они находились в спальне Эмбер. Она лежала в халате на диванчике для дневного отдыха, изящно скрестив ноги; Теней сидел на полу рядом, внимательно разглядывая потертые носы своих ботинок. Хотя иногда он бывал очень забавным, он обычно не разговаривал, пока к нему не обратятся, и его тихое, молчаливое поведение казалось следствием странного внутреннего равновесия, почти животной невозмутимости.

– Что вы имеете в виду? – спросил Элмсбери. – Если вы надеетесь, что с Коринной случилось несчастье, то лучше забудьте об этом. Надежда на смерть другой женщины никогда не даст вам того, чего вы хотите, и вы сами прекрасно это знаете. В любом случае он не женится на вас.

Бывали минуты, когда граф проявлял к Эмбер жестокость, которую обычно сдерживал. Она же настолько привыкла к графу, настолько считала его другом, что никогда не размышляла о причине этого, но всегда в таких случаях сразу же обижалась.