Исав и Иаков: Судьба развития в России и мире. Том 1 - Кургинян Сергей Ервандович - Страница 140

Носится нечто скверное в воздухе? Да или нет? Я считаю, что носится.

Это скверное что-то напоминает? Я считаю, что напоминает.

Оно адресует к событиям двадцатилетней давности? Адресует.

Нужно эту адресацию учесть? Нужно.

А как ее учесть? Проклясть скопом все, что тогда было, и заснуть? Это аморально и бесперспективно.

Значит, надо анализировать то, что было. И выявлять в нем погубленные возможности. А также конкретный потенциал этой самой «скверны». А как иначе? Вот я это и делаю. И что на выходе?

Что в почти неощутимом зазоре между ускорением и перестройкой была нереализованная возможность ПРОРЫВА. Что УСКОРЕНИЕ не было обречено на провал. Что провалило его директивное подавление той тонкой структуры, которая одна лишь и позволяла превратить ускорение в прорыв.

И оно-то — это директивное подавление тонкой структуры — как раз и называется «перестройка».

Обсуждая катастрофу распада СССР, часто задаются сакраментальным вопросом: «Глупость или измена?» А почему «или»? Глупость и измена — вот единственно возможный ответ.

Глупость — это капитуляция части номенклатурных хозяев системы. Кто-то внушил этим хозяевам, что общество — это автомобиль, а не сверхсложная система с саморегулятивными возможностями, определяемыми ее тонкой структурой. Хозяева жали-жали на газ, потом разочаровались, что «Запорожец» быстро ехать не может, и нужен то ли «Мерседес», то ли самолет. Остановили «Запорожец», стали его раскурочивать, надеясь, что получится «Мерседес». Получилась груда металлолома. Что делать с металлоломом? Утилизировать через пункт вторсырья. Хоть денежки получить. Это глупость. А что такое измена?

Измена — это осознанные действия тех (включая другую часть номенклатуры), кто понимал, что общество — не автомобиль. Кто, насаждая рыночные утопии («ах, нам нужен новый автомобиль!»), видел и ненавидел реальную сверхсложность данной социальной системы, способной плодоносить. А видя и ненавидя, наносил продуманные удары по «акупунктуре» этой сверхсложности. И тем самым уничтожал возможность перехода ускорения в прорыв.

Удары эти наносились в точности тогда, когда ускорение МОГЛО перейти в прорыв. То есть прорыв срывали с помощью перестройки. Нужно очень хорошо понимать, какова система, и очень хотеть ее убить, чтобы так действовать.

Предлагаемый мною метод — это медицинский зонд.

Процесс перемен 1985–1991 годов — некое тело. Вам предлагают оценить его как целое? Не соглашайтесь! Это ловушка. Возьмите зонд и рассмотрите тело детально. Вы увидите, что оно не просто неоднородно. Оно состоит из УТВЕРЖДЕНИЯ и ОТРИЦАНИЯ, ЖИЗНИ и СМЕРТИ.

Отрицать следует лишь отрицание. Зачем ненавидеть тело? Ненавидеть надо опухоль, которая, поселившись в теле, притворяется его нормальной здоровой частью.

Перестройка и есть опухоль: подлейшая и тончайшая мимикрия отрицания под утверждение, смерти под жизнь. Мимикрия, имеющая под собой и политическую, и социально-метафизическую основу. Какую?

Скажешь, что перестройка является социальной скверной, — люди пожмут плечами и решат, что меня прельщают лавры Савонаролы. А то и Нины Андреевой… А что если и впрямь, говоря о скверне (пусть и социальной), мы переходим с языка науки на другой язык — с другими законами и другим радиусом действия?

Это было бы непростительно. Но на самом деле это не так. И, вводя термин «социальная скверна», я не отменяю сделанную заявку на теорию политического развития, а, напротив, подтверждаю ее. В том числе и давая строгое определение вводимому мною понятию «социальная скверна».

Скверна — это внутрисистемный Танатос (потенциал смерти системы).

Но что такое Танатос? Допустимо ли вводить строгие определения, адресуя к божествам из греческой мифологии? Конечно же, нет. Для того, чтобы раскрыть научный потенциал понятия «Танатос», мне понадобится короткий исторический экскурс.

Триумф классического прогресса приходится на период с 60-х годов XIX века по 30-е годы века ХХ-го. Он связан с тремя великими именами — Маркс, Эйнштейн и Фрейд. Это не гении, а сверхгении. У сверхгениев есть сверхзадачи, ради решения которых они приходят в мир. Маркс, Эйнштейн и Фрейд хотели вывести Всё из одного Принципа. Это называется «научный монизм» (или универсализм). Человек может быть абсолютно светским. И при этом глубоко обусловленным своей культурой, опирающейся, в свою очередь, на религию. Были ли эти трое абсолютно светскими людьми — в конце концов, неважно. Их монотеистическая религия и культура породили научный монизм как сверхзадачу, которой они посвятили жизнь.

Гений находится в рамках науки, а значит, ищет истину. Сверхгений плюет на классическое разделение гносеологии (поиска истины), этики (поиска справедливости) и эстетики (поиска красоты). Эйнштейн не раз говорил о красоте, не отделяя ее от истины. И потому он сверхгений. То же самое двое других. Неважно даже, что они говорили. Важно, как они творили и жили. «Самое прекрасное в мире чувство — это ощущение тайны…Я испытываю самое сильное волнение перед загадкой жизни. Это чувство создает красоту и истину, порождает искусство и науку» (Альберт Эйнштейн).

Содержание рассматриваемого мною периода триумфа классического прогресса — поиск тремя сверхгениями возможности выведения Всего из одного Принципа. Какого Принципа?

Маркс хотел все вывести из Принципа под названием «отношения труда и капитала».

Эйнштейн — из Принципа под названием «пространственно-временной континуум».

Фрейд — из Принципа, который он называл «Эрос».

Объединяло всех троих «волнение перед загадкой жизни». Светские люди… не светские… Вам бойко процитируют Эйнштейна: «Бог не играет в кости». На самом деле Эйнштейн сказал нечто гораздо более сложное. В своем письме Дж. Франку он написал: «Я могу еще, если на то пошло, понять, что Господь Бог мог сотворить мир, в котором нет законов природы. Короче говоря, хаос. Но то, что должны быть статистические законы с вполне определенными решениями, например, законы, вынуждающие Господа Бога бросать кости в каждом отдельном случае, я считаю в высшей степени неудовлетворительным».

Чувствуете метафизический замах?

Монизм Эйнштейна и дуализм Бора-Гейзенберга (замечу, что Гейзенберг не случайно заигрывал с фашизмом) — это не борьба людей или теорий. Это борьба метафизик.

С квантовым дуализмом Эйнштейн так и не согласился до самой смерти. Но Эйнштейна победило нечто другое. Та физическая Реальность, которая заставила его ввести в монистические уравнения собственной Общей теории относительности дополнительный «лямбда-член». Тот самый «лямбда-член», который разрушил монизм теории и который впоследствии был назван «темной энергией» — Танатосом в его физическом воплощении.

Взявшись за построение политической теории развития, я не могу подробно описывать все перипетии этой борьбы Эйнштейна с Реальностью, оказавшейся более сложной, нежели предполагал классический монизм. Тем более, что история этой борьбы, скажем так, далеко не прозрачна. Но нам и не нужны все перипетии. Достаточно констатации того, что Эйнштейн в итоге все-таки столкнулся с какими-то частями Реальности, фундаментально противоречащими его жажде единства мира. И ему стало скучно. Или страшно — кто знает.

Маркс тоже столкнулся с какими-то кусками Реальности, которые не укладывались в то, что было его сверхзадачей. Я имею в виду не мировую революцию, а возможность выведения Всего из одного Принципа. Маркс назвал то, в чем он столкнулся, «азиатским способом производства». И замолчал. Ему тоже стало или скучно, или страшно… Неважно.

Но наиболее ярким этот процесс был у Фрейда. Где-то под конец активного периода научной деятельности (и вопреки тезису об универсализме Эроса, положенному им в основу своей системы) он вдруг публикует работу «По ту сторону принципа удовольствия». Можно много рассказывать об истории этой работы, о персонажах, содействовавших ее написанию, а значит — и самоотказу Фрейда. Да, именно самоотказу! Потому что для Фрейда делом жизни было выведение Всего из Эроса (принципа удовольствия). И признание того, что нечто находится по ту сторону этого принципа, было для него весьма и весьма болезненным. Между тем, Фрейд в этой работе фактически признал, что Смерть — вдумайтесь! — есть не умаление Жизни (это-то всем понятно!), а нечто абсолютно отдельное от нее, невыводимое из нее.