Исав и Иаков: Судьба развития в России и мире. Том 1 - Кургинян Сергей Ервандович - Страница 137

В апреле 1985 года состоялся пленум ЦК КПСС, вошедший в историю под названием Апрельский. На нем был провозглашен абсолютно позитивный и спасительный для страны курс на УСКОРЕНИЕ социально-экономического развития страны. Рычагами ускорения назывались научно-техническая революция, технологическое перевооружение и активизация «человеческого фактора». Если бы хватило политического мужества не отступать в дальнейшем от заявленных целей, страна не только бы сохранилась, но и завоевала новые позиции.

В любом случае следует констатировать, что в апреле 1985 года началась короткая, но важнейшая в политическом и историческом плане фаза периода перемен. И борьба за оценку этого исторического периода является политической борьбой, имеющей значение для будущего. XXVII съезд КПСС (февраль 1986 года) тоже, по сути, был съездом, проходившим под флагом этого самого совершенно позитивного УСКОРЕНИЯ.

Все подорвал Октябрьский пленум 1987 года, на котором Ельцин бросил вызов Горбачеву. Профицит энергии перенаправили — с развития на деструкцию, с «ускорения» на «перестройку».

И, когда я слышу о деструктивных силах, вбивающих клин между Путиным и Медведевым, я сразу вспоминаю этот самый Октябрьский пленум. Тогда мы поняли: РАЗВИТИЕ подорвано. Окончательный демонтаж РАЗВИТИЯ происходил на XIX партийной конференции, состоявшейся в июне 1988 года. Туг-то страна и завалилась в перестройку как таковую («гласность», сведение политических счетов, «Борис, ты не прав!»… и понеслось).

Итак, с апреля 1985 года началась недолгая позитивная фаза процесса перемен… Она не была свободна от самых разных двусмысленностей и внутренних противоречий. Но она БЫЛА. И содержала она в себе, в числе прочего, вполне серьезную и единственно спасительную заявку на РАЗВИТИЕ. Как только энергию перенаправили с развития на что-то другое (политическое «бодание» на высшем уровне) — этот позитив обнулили. Игра случая? Или спецтехнология?

«УСКОРЕНИЕ»… То бишь пролог к РАЗВИТИЮ! Сначала научно-техническому, а потом и другому… Если это произойдет, Советский Союз сохранится, укрепится, получит новый исторический шанс! Госдеп США, ЦРУ, Пентагон, администрация президента США, спецслужбы НАТО захлебнулись в экспертных записках, живописующих «ужасные последствия» этого самого ускорения. Наш геополитический противник бросил все силы на то, чтобы сорвать ускорение. Точнее, не допустить, чтобы оно перешло в нечто большее. Во что же большее?

Уже несколько раз я оговаривал, что мобилизационный прорыв — это одно, а мягкая модернизация — это другое. Оговорю еще раз. Вопрос столь важен, что тут, знаете ли, не до стилистического и жанрового изящества.

О прорыве как наимягчайшей модернизации заявил И.Дискин. Я уже столько раз, казалось бы, эту его заявку проблематизировал. Нужно ли снова заниматься тем же? Увы, совершенно необходимо. Не о понятиях спорим — о политике, причем донельзя животрепещущей.

Если прорыв — это просто термин и не более, то, конечно, его надо определить. Я дал свое определение и повторю его еще раз.

Прорыв — это осуществление запредельного задания в условиях, когда запредельность этого задания преобразует субъект, который должен это задание выполнить.

Если говорится о прорыве как наимягчайшей модернизации, то необходимо дать определение такого прорыва и показать, почему это прорыв, а не просто модернизация. Если же прорыв — это просто любая модернизация, то зачем двумя разными словами называть одно и то же?

Кроме того, прорыв — не только термин. Это — технология, в каком-то смысле даже теория. Одно из частных следствий синергетики как таковой, теории нелинейных динамических систем. То есть прорыв — это еще и теория прорыва.

Теория — не термин. В терминах можно позволить себе определенную меру раскованности. И называть прорывом все подряд. В том числе и апеллируя к неким бытовым ощущениям. Есть у вас преграда на пути? Вы ее преодолели — значит, прорвались, осуществили прорыв. Какая преграда? Да какая угодно. Швейцар стоял у двери кабака и орал: «Не пущу!» Вы швейцара отпихнул и, вошли… Прорвались! Вас жена в Монте-Карло не пускала, боялась, что вы там проиграетесь в пух и прах да еще любовницу заведете. Вы дуру бабу уболтали… Прорвались!

В сущности, Иосиф Дискин как раз и использует слово «прорыв» в качестве термина. Он, конечно, не про швейцара у клубной двери и не про не пускающую в Монте-Карло злую жену… Он про модернизацию. Россия должна модернизироваться. На пути модернизации стоят определенные преграды. Прорыв Дискина — это преодоление преград на пути модернизации.

Можно так использовать слово «прорыв»? Безусловно, можно! И я никоим образом не хочу в использовании Иосифом Дискиным слова «прорыв» для названия книги о мягких способах осуществления российской модернизации видеть какую-то злокозненность. Мол, ввели мы слово «прорыв» в конце 80-х годов в оборот, говоря о теории прорыва… А тут — спустя двадцатилетие — Дискин взял слово, использовал его в противоположном по сути значении… Возникла лингвистическая путаница, а значит, и путаница политическая…

Не люблю я теории заговора и концепции происков. И считаю, что Дискин имел полное и абсолютное право говорить о прорыве как о преодолении препятствий на пути модернизации.

Но повторяю еще и еще раз! «Прорыв» — не термин, а теория. Описывающая то, что нам может оказаться, увы, бесконечно необходимо.

Приведу тот же пример с казино. Вы — робкий, несильный человек. Швейцар вас грубо оттолкнул, когда вы хотели пройти в казино, и сказал что-то, что вас фундаментально задело. Под влиянием этого фундаментального переживания вы преображаетесь. А преобразившись, откидываете детину-швейцара, как пушинку, и действительно прорываетесь в казино. Не проходите, а прорываетесь. А почему вы преобразились? Потому что испытали запредельную для вас нагрузку (в данном случае — нагрузку оскорбления). И, пережив эту нагрузку, не сломались, а создали из «себя прежнего» — «себя нового». Вы не умом и по чьей-то директиве это сделали. Вы нелинейным образом, войдя в специальное состояние, изменили собственную структуру.

Не только мягкая модернизация, но и модернизация «линейно-мобилизационная» не имеет ничего общего с прорывом. Прорыв — это нелинейная мобилизация. Пока вода кипит, это не прорыв. А вот когда появляются так называемые «ячейки Бенара», и вода начинает переструктурировать самое себя, переходя от термодинамической диффузии к термодинамической конвекции (турбулентности и так далее), то это уже прорыв. И только это — прорыв.

В принципе известно (или, по крайней мере, намечено), как побудить систему к прорыву. Это авангардное, неполное и в чем-то трагическое знание. Увы, оно может оказаться нам абсолютно необходимо. Может быть, нам к нему придется обратиться. И такое обращение не должно дополнительно осложняться терминологической путаницей.

Завершив крайне краткий теоретический экскурс, вернемся к политической истории и политике как таковой. И разберемся (с опорой на экскурс, ради чего он здесь и осуществлен) с совокупностью фаз интересующего нас процесса, протекавшего с 1985 по 1991 год.

Процесса, который может повториться.

Процесса, который бессмысленно называть горбачевским. Бессмысленно, как мы убедимся позже, называть его и оттепелью (медведевской или иной). Потому что «оттепель» — это адресация к хрущевским трансформациям, а они ничего общего с трансформациями 1985–1991 годов не имели, при всем иллюзорном сходстве.

Именно для того, чтобы разобрать тонкую структуру процесса, разворачивавшегося с 1985 по 1991 год, — причем разобрать так, чтобы оказаться теоретически вооруженными в условиях, когда процесс может повториться, пусть и в существенно модифицированном виде, — я и затратил время на развернутое объяснение. Объяснение того, чем прорыв как преодоление любым образом любого препятствия отличается от прорыва как преодоления системой непосильного для нее задания путем трансцендентации. То есть переделки собственной структуры и получения иных возможностей.