Исав и Иаков: Судьба развития в России и мире. Том 1 - Кургинян Сергей Ервандович - Страница 124

Не окажется ли, наконец, что эта заявка превратится в начало какой-нибудь очередной «перестройки»? Мол, имела место путинская стабильность, а теперь эту (в чем-то схожую с брежневской) благополучную инерционность начинает раскурочивать, апеллируя к развитию, нечто, сходное с горбачевизмом? Сначала скажут о развитии… Потом вернут нам неких новых Сахаровых, и понесемся мы все к очередному жуткому хаосу?

Такой вариант возможен? А почему бы нет? Сейчас возможно все, что угодно.

Следует ли из этого, что надо перестать обсуждать тему развития? Или же, продолжая обсуждать, перестать хотя бы сопрягать обсуждаемое с проблематичным властным вмешательством в эту самую судьбу? Нет и еще раз нет.

Потому что властное вмешательство всегда ущербно и двусмысленно. Сейчас — более, чем когда бы то ни было? Согласен. И все равно, предложение изъять это вмешательство из обсуждения судьбы развития в России и мире — если таковое удалось бы осуществить — стерилизовало бы донельзя предмет, лишило бы его политических обертонов, а значит и смысла.

В таком стерилизованном виде предмет никого не пугает. Обсуждайте его сколько угодно. Чем бы интеллектуальное дитя ни тешилось, только бы нос в политику не совало.

Тот способ обсуждения судеб развития, который я предложил в тогдашнем газетном сериале, тем и раздражал, что я не хотел тешиться. Как и выступать в роли любого — хоть бы и обхаживаемого ценителями — интеллектуального «дитятки».

Не хотел я этой роли в 1987–1991 годах, не хочу и сейчас тем более. Так не является ли мое ощущение нарастающего сопротивления некоей среды осуществляемому мною исследовательскому процессу следствием чьих-то опасений, сходных с опасениями, которые такое же сопротивление создавали в 1987–1991 годах? Что, собственно, некорректного в подобном предположении?

Ведь и тогда анонимное сопротивление моему исследовательскому марафону было порождено именно этим моим — неприемлемым для кого-то — способом обсуждать развитие.

Конечно, одного лишь способа обсуждения темы развития каким-то интеллектуалом недостаточно для того, чтобы вызвать подобное сопротивление (оно же — начальный отклик интеллектуальной сущности, описанной мною в предыдущей главе этой книги).

Нужно, чтобы способ обсуждения вошел в резонанс с определенными политическими обстоятельствами — как существенными, так и не очень. Постараюсь эти обстоятельства перечислить в порядке их значимости.

Обстоятельство № 1 — это осуществление В.В.Путиным всего того ритуала, который обязателен для политика, пытающегося выйти из стратегической бессубъектности. Я уже описал элементы этого ритуала в предыдущей части своей работы.

Путин своим ритуалом страшно возбудил всех, кто как огня боялся любых всходов подлинной субъектности на российской тщательнейшим образом протравленной и лишенной подобной плодоносности почвы.

Поди-ка ты разберись со стороны, исполняет Путин данный ритуал по соображениям сугубо прагматического характера или он действительно собирается выйти из стратегической бессубъектности.

А Медведев?

А ну как и он начнет наперегонки с Путиным взращивать ростки новой субъектности?

А ну как процесс выхода из бессубъектности, будучи запущен частными прагматическими соображениями конкурирующих политиков, станет в дальнейшем выходить из-под их контроля, а то и оказывать на политиков свое обратное сокрушительное воздействие?

В подобных ситуациях крайне важно, чтобы проснувшаяся по каким-либо причинам и слепая до поры до времени политическая воля не соединилась с интеллектом, который когерентен именно этой воле и нацелен только на преодоление политической бессубъектности.

Можно, конечно, сказать, что у меня мания величия. Но можно ведь и по-другому к этому подойти, не правда ли? И сказать, что у каких-то вполне конкретных глобальных игроков мания иного рода. Что они до смерти боятся любых, даже самых крошечных, всходов субъектности на опекаемой ими российской почве. Ну, так представьте себе, они боятся! Серьезные, матерые, весьма влиятельные международные элитарии боятся панически, боятся иррационально. Это какой-то особый — социогенетический — страх. Шок в международных элитных генах, порожденный 1917 годом. Может быть, сами паникеры не понимают природу своей паники, но она именно такова.

Я более или менее активно занимаюсь политикой тридцать лет и совсем активно — более двадцати лет. Политический опыт убедил меня в том, что очень крупные глобальные игроки боятся как огня самых ничтожных интеллектуально-политических факторов, которые могут превратить российскую бессубъектную политику в политику субъектную, соединившись с недоопределенными политическими факторами.

Самый яркий для меня пример на эту тему — то самое личное дежа вю, к которому я уже апеллировал в начале этой главы.

1987–1991 годы… Поди разбери, не дернется ли Горбачев и КПСС в целом, не начнут ли движение СССР в сторону действительного развития? А если еще им тут что-то подскажут, выведут за рамки каких-то ментальных ограничений, что-то напомнят, к чему-то подтолкнут! Кошмар! Ужас!

Беспокойство глобальных игроков по поводу возможности соединения моей организации «Экспериментальный творческий центр» и политического фактора под названием КПСС в конце 80-х годов XX века носило абсолютно неадекватный характер. Но в самой этой неадекватности был политический смысл, который заслуживает обсуждения в силу ряда причин.

Но сначала — о мере неадекватности тогдашней международной, крайне высокопоставленной паники.

КПСС к тому моменту была уже почти похоронена.

Горбачев — почти доопределен в своем выборе между властью и любовью так называемого международного сообщества. Он почти уже выбрал любовь. Последней преградой на пути окончательности этого выбора была собственная жена. Но и эта преграда в итоге была преодолена.

Лидеры КПСС были разобщены до предела. И не слишком склонны к глубокому политическому диалогу с какими бы то ни было интеллектуальными силами.

Моя организация была абсолютно молода и неопытна. Никаких элитных бэкграундов у нее не было. Ее отношения с немногими симпатизирующими ей представителями элиты КПСС были основаны на некоей гражданской обеспокоенности и не приобрели нужной глубины, человеческой экзистенциальности и окончательной доверительности. При том, что, конечно же, тогдашний элитный «человеческий материал» давал для построения отношений совсем другие, гораздо большие возможности, нежели материал сегодняшний. Хуже или лучше были те представители элиты — они не были ни столь прагматичными, ни столь далекими от масштабных смыслов. Смыслов, которые нельзя было до конца истребить без истребления КПСС как той матрицы, в которой эти смыслы были «поселены».

Шансы на глубокое и продуктивное соединение нас как интеллектуально-политического фактора с фактором собственно политическим, шансы на то, что мы преобразуем «зайчиков» в «ежиков»… Каковы они были двадцать лет назад? Они не были нулевыми, но… В лучшем случае, они равнялись одной миллионной. Но, боже мой, как эта «одна миллионная» возбудила глобальных игроков! Имея по поводу этого возбуждения абсолютно достоверную оперативную информацию, я просто не хочу засвечивать источники даже по прошествии двадцати лет. И потому прошу мне поверить на слово. Речь шла не только о крупнейших политических фигурах, но и о тех, кто стоял за спиной этих фигур. А вдруг уже приговоренные «зайчики» станут «ежиками»?

Прошло сколько-то лет, и все то же самое повторилось еще в нескольких вариантах. Каждый раз речь шла о «зайчиках» и «ежиках». И о «вдруг».

А вдруг в «ежиков» превратятся депутаты Верховного Совета в 1993 году?

А вдруг в «ежиков» превратятся силовики в окружении Ельцина?

А вдруг в «ежиков» превратятся олигархи, вкусившие от власти в ходе выборов 1996 года?

А вдруг?.. А вдруг?.. А вдруг?..

Новое «а вдруг» замаячило в 2008 году.

Возникло это самое обстоятельство № 1 (оно же — подробно рассмотренное мною 18 брюмера Владимира Путина, точнее призрак оного). И сразу же весьма серьезные международные акторы завибрировали: «А вдруг?»