Хранитель мечты - Уильямсон Пенелопа - Страница 70

Они оставались в этой позе долгое время, молча, потом Рейн перекатился на бок, и выскользнул из нее.

— С каждым разом будет все легче, — сказал он, приподнимаясь на локте. — Постепенно ты совсем перестанешь бояться и даже начнешь испытывать удовольствие.

— Долг велит мне уступать вам, милорд, но и только. Супружеские обязанности не включают в себя чувство удовольствия.

— Проклятие! Не смей называть меня милордом, когда мы в постели!

Глаза Рейна сверкнули, отражая пламя свечи. Они казались плоскими и твердыми, словно были выкованы из серебра, но движение, которым он проследил линию ее рта, было удивительно нежным.

— Считается, что женщине легче зачать ребенка, если она испытывает удовольствие.

— Так это все, что тебя интересует? Наследник? ... Рейн наклонился ближе, так же легко коснувшись дыханием ее щеки, как и пальцами — ее волос.

— Нет, не все, — сказал он.

Теперь щеки коснулись губы, и Арианна ощутила внизу живота сладостное предвкушающее стеснение. Он собирался поцеловать ее, и она успела привыкнуть к этой ласке... нет, она начала жаждать ее, даже слишком! Она тихонько вздохнула, приоткрывая губы.

И тут она отстранилась. Рейн, казалось, оцепенел. Потом рука рванулась куда-то за голову Арианны, и подушка полетела на пол. Сердце не успело ударить и пары раз, когда лезвие кинжала прижалось к ее горлу — кинжала, который она спрятала под подушкой.

Кончик был острым, как игла, он только что не пронзил ей кожу. Ярость заставила глаза Рейна сузиться, рот сжался с такой силой, что превратился в прямую безжалостную линию. Теперь это вновь был тот самый человек, каким oн предстал Арианне впервые. В ее видении.

Она увидела, как сжались, белея, пальцы на рукоятка кинжала. Губы хищно растянулись, обнажая белизну зубов.

— Ты сказала «верь мне»!

Ни один из них не шевельнулся, даже звук дыхания умер в тишине комнаты. Взгляд продолжал впиваться в ее глаза. Он был холоден как лед, возможно даже холоднее.

Арианна сделала глотательное движение. Кончик лезвия больно уколол ее в шею.

— Трудно говорить, когда кинжал прижимается к горлу.

Рейн прорычал проклятие и бросил оружие через плечо. Кинжал воткнулся в спинку кровати и остался там, заметно подрагивая.

— Зачем ты опять сделала это? — Он грубо схватил Арианну между ног так, что она вскрикнула. — Может быть, боялась, что я снова засуну язык в твой горшочек с медом? — Теперь он ткнул внутрь нее пальцы, сразу несколько, резко и болезненно. — По-твоему, твой мед слишком изысканного вкуса, чтобы тратить его на какого-то ублюдка?

— Я не думала над тем, что именно ты станешь делать! Здесь полно нормандцев, и некому защитить меня, если вдруг тебе взбредет в голову наказать меня... наказать за то, что случилось вчера. Я не могла тебе позволить... ради своей чести я не могла позволить, чтобы ты опозорил меня... чтобы ты обращался со мной... обращался...

Слезы застлали глаза, и она умолкла, боясь, что они прольются.

— Ради чести, — повторил Рейн таким странным голосом, словно был по-настоящему изумлен.

Он смотрел на Арианну в упор непроницаемым взглядом, продолжая пугающе сжимать рот. Рука его так и оставалась между ее ног, а пальцы — внутри. Она чувствовала, как там горячо и как влажно. Рейн шевельнул пальцами. Арианна застонала, извиваясь, стараясь втянуть их еще глубже в себя.

Лицо его медленно и разительно изменилось. Знакомая жесткость (но не жестокость!) появилась на нем, скулы обострились, глаза потемнели и приняли жадное, голодное выражение. Он слегка потерся о ее груди — дразня, волнуя.

— Поцелуй меня! — вырвалось у Арианны, прежде чем она успела остановить себя.

— О, дьявольщина! — вскрикнул. Рейн и поцеловал ее.

Арианна проснулась внезапно. В спальне было прохладно, поэтому, садясь в постели, она до подбородка натянула меховое покрывало. Жаровня давно догорела, крохотное пламя свечи едва освещало помещение, заставляя тени на стенах тревожно шевелиться. Арианна прислушалась, стараясь понять, что же ее разбудило, но единственными звуками были шелест ветра в кронах вязов и мышиный шорох под полом.

Очевидно, ночь была в разгаре, утро еще не начинало и брезжить. Арианна повернулась узнать время: свеча прогорела больше чем наполовину, но три метки оставалось. До рассвета было далеко.

Они спали с раздвинутым до отказа пологом, так как Рейн не мог и ночью обойтись без свежего воздуха. Он был таким странным, ее муж, он ничего не делал так, как было принято, как была приучена сама Арианна. Он спал только с раздвинутым пологом и распахнутыми настежь ставнями и даже слышать не желал о ночном колпаке. Когда она попробовала его урезонить, говоря, что злые духи ночи могут проникнуть в окно и выкрасть его душу через макушку, он только рассмеялся. Он ответил, что нет духа, достаточно злого, чтобы он справился с Черным Драконом. Возможно, он был прав...

Свеча потухла как раз в тот момент, когда Арианна думала о злых духах, поэтому она едва удержалась от крика.

Потом, ощутив на плечах дуновение сквозняка, она усмехнулась своей наивной вере во всякую чепуху.

Однако улыбка померкла на губах, когда спальню заполнила музыка.

Как и всякий ребенок-кимреянин, Арианна была вскормлена музыкой лиры, как материнским молоком, вот только эту музыку никак не могла извлекать из инструмента человеческая рука. Звучные аккорды, напоминающие отдаленный перезвон колоколов, взмывали, нарастали и опадали волной, рассыпаясь водопадом хрустального звона. Мелодия была чистой, как вода горного ключа, как пластинка первого льда над озерным мелководьем. Она была такой отточенной и изящной, что казалась почти видимой.

И Арианна увидела музыку. Трехцветные ленты: синяя, фиолетовая и пурпурная — взметнулись перед ней в воздух. Мерцающая, дрожащая радуга, хрупкая на ощупь, сплеталась и трепетала, словно невидимые руки ткали из нее прекрасный гобелен мелодии. Рождаясь, эта волшебная ткань обвивала Арианну, касалась кожи ласково, как руки любовника. Она чувствовала себя полностью открытой для музыки, словно ее разом и нежили, и брали силой.

Она простерла руки, чтобы коснуться красок звука, и достигла их, но пальцы прошли насквозь, как бы погрузившись в переливающийся туман. Цвета продолжали меняться, сплетаться в ткань и рассыпаться снова. Слезы навернулись Арианне на глаза, потому что музыка была прекрасна до боли.