Хранитель мечты - Уильямсон Пенелопа - Страница 171

Он не мог больше сдерживать боль, она вцепилась в него, как обезумевший сторожевой пес, сорвавшийся с цепи. Да и как можно было сохранить бесстрастный вид, если сердце, казалось, треснуло и кровоточило в груди? Он чувствовал во рту вкус крови, и щеки его были влажны. Он провел по лицу ладонью и был удивлен, что она лишь мокрая, не красная от крови.

— Прости меня, Рейн! Мне так жаль...

Глаза Арианны, такие темные, что казались угольно-черными, наполнились слезами.

«Это так похоже на нее — беспокоиться не о себе, а обо мне», — подумал Рейн. Но разве это не было естественно? Умирающие уходили, и потому им было легче, чем тем, кто оставался их оплакивать.

— Ты поцелуешь меня на прощание, Рейн? — Он склонился к ее губам и с удивлением ощутил, что они все еще теплые. Вместо поцелуя он выдохнул в рот Арианне то немногое, что мог вдохнуть, словно надеялся этим вернуть душу в ее тело.

— Cariad, cariad... — произнес он тихо, но внятно. — Ты ведь дождешься меня, правда?

— Как всегда, — ответила Арианна, и он не столько услышал это, сколько ощутил губами.

Когда он отстранился, веки ее уже опустились. Но она была еще жива, она просто уснула от потери крови тем ужасным сном, который понемногу переходит в смерть. Люди Генриха между тем почти достигли того места, где они находились. Он порадовался тому, что Арианна спит, потому что знал: с ним не станут деликатничать. Он не хотел, чтобы она унесла с собой картину его унижения,

Он продолжал баюкать ее на коленях до тех пор, пока грубые руки рывком не поставили его на ноги. Когда тело Арианны скатилось в залитую кровью траву, он не удержался от приглушенного выкрика. Его потащили на веревке, привязанной к седлу, туда, где Генрих нетерпеливо бродил по берегу, руки. Его правая рука была наспех обмотана окровавленной тряпкой.

— Поставьте его на ноги! — приказал он, когда Рейна поставили на колени в прибрежную грязь у его ног.

Кто-то поспешил выполнить приказ, изо всех сил дернув вверх веревку, которой были скручены за спиной руки Рейна.

— Подайте мне его меч!

Король принял меч и злобным движением вонзил его в мягкую землю между стопами пленника. Лезвие задрожало, но вскоре замерло.

Рейн, однако, не видел ни меча, ни действа, которое устроил король из наказания за его измену. Взгляд его оставался прикованным к тому месту, где одиноко лежало в траве тело Арианны.

«Вдруг она очнется? — это было все, о чем он мог думать. — Вдруг она очнется в последний раз, а меня не будет рядом?»

— Предатель!

Генрих не сказал, а выплюнул это слово, размахнулся и ударил Рейна по лицу тыльной стороной левой руки. Поскольку на ней оставалась кожаная боевая перчатка, утыканная железными остриями, удар вышел жестоким и распорол щеку.

Тело Рейна содрогнулось от боли, но сознание совершенно не восприняло случившегося. Он видел и сознавал только одно: его жена умирает в одиночестве на жесткой траве пустоши.

— Лишить этого недостойного рыцаря его шпор! — рявкнул король, оскалив зубы в улыбке злобного торжества. — Как только это будет сделано, он больше не будет рыцарем.

Вперед выступил один из его людей с обнаженным мечом. Он срубил шпоры — символ рыцарства — в два коротких удара. Его меч был остер и срезал полностью задники обоих сапог вместе с кожей. Стопы ног Рейна закровоточили, но он не почувствовал этого. Он не мог отвести глаза от тела, уткнувшегося лицом в траву.

Когда Рейна подтащили к подводе, которая должна была отвезти его прямиком в тюрьму (навстречу жалкой, унизительной смерти изменника на лондонской площади), и начали привязывать, он молча повернулся, чтобы бросить прощальный взгляд через плечо.

Кто-то появился на окраине леса, ведя в поводу лошадь. Солнечный свет высветил оранжевые пряди волос, и Рейн подумал с горьким облегчением: «Слава Богу, Талиазин присмотрит за тем, чтобы Арианна была похоронена по-христиански».

—  — Глава 27

Крысолов по имени Хеймо сидел за испятнанным столом в своей любимой таверне. Он чувствовал довольство, которое возрастало по мере того, как убывал эль в кружке, третьей за этот вечер. Хеймо любил просиживать вечера в «Суковатой дубине», потому что эль здесь не напоминал вкусом лошадиную мочу, а шлюхи по большей части сохранили кое-какие зубы в своих накрашенных ртах. Правда, в этот вечер его мало интересовали как здешние шлюхи, так и эль в кружке.

Хеймо испытывал живой интерес к девчонке, которая сидела съежившись за столом в самом дальнем углу таверны. В руках у нее была кружка эля, но за то время, пока крысолов наблюдал, она не сделала ни глотка. Взгляд ее был прикован к двери, и каждый раз, как та распахивалась наружу, в туман и сумрак, девушка привставала со скамьи, только чтобы снова на нее опуститься, разглядев посетителя. Лицо ее при этом выражало сильнейшее разочарование.

Разумеется, она не шлюха. Каждый, у кого целы оба глаза, разглядел бы это, а у Хеймо зрение было хоть куда. Девчонка куталась в плащ из самой дорогой шерсти, какую только можно найти в Уэльсе, и потом, в ней чувствовалось достоинство. В том, что она оказалась в таверне такого низкого пошиба, не было ничего необычного. Публичные дома Саутуорка частенько давали приют самым приличным путешественникам, припозднившимся в дороге и не успевшим попасть в Лондон до закрытия городских ворот.

Как следует подогрев решимость элем, Хеймо взял со стола недопитую кружку и начал бочком приближаться к девушке, на ходу придумывая тему для легкого разговора. В этот момент дверь таверны снова распахнулась. На этот раз девушка осталась стоять, и Хеймо с любопытством обернулся, чтобы посмотреть на того, к кому относилось выражение неописуемого облегчения на ее лице. Он увидел молодого человека, даже скорее юношу, с длинными волосами ярко-оранжевого цвета (какого, как думал Хеймо до сих пор, бывает только лисий мех). У мальчишки к тому же был на редкость заносчивый вид.

Вновь прибывший заметил девушку и немедленно направился к ней. Ноги сами собой понесли Хеймо ему навстречу.

— Прошу прощения? — сказал юноша приятным мелодичным голосом.

Он был красив почти девической красотой и, по мнению Хеймо, едва вышел из возраста, в котором мочат пеленки. Но глаз у крысолова был зоркий, и от него не укрылся странный мерцающий свет, таящийся глубоко во взгляде незнакомца. Ощущение было в точности такое, словно он смотрел на пару крохотных свечек, спрятанных в глубине перламутровых раковин. Рука, белая и изнеженная на вид, крепко и как-то привычно сжимала рукоятку кинжала. Хеймо случалось видеть раны, нанесенные таким вот тонким, обоюдоострым лезвием, и потому он поспешно отступил, позволив парню пройти. «Ни одна девчонка в мире, — подумал он, — не стоит того, чтобы показать всей таверне цвет своих кишок».