Хранитель мечты - Уильямсон Пенелопа - Страница 155

— Ре-ейн!

Арианна бежала вверх по склону холма, высоко подобрав юбки, и ее белые ноги мелькали над сухой зимней травой.

Подводы, тяжело нагруженные бревнами для потолочных балок, скрипнув, остановились. Тяжелые деревянные молоты замерли на полувзмахе, и зубила помедлили, уткнувшись в камень, который до этого прилежно обтесывали. Землекопы перестали копать, а возчики — вывозить землю. Все работы по строительству нового замка были остановлены: мужской пол упивался видом бегущей леди Арианны.

— Ре-ейн!

Он ждал ее на гребне холма, уперев руки в бока, расставив ноги и старательно хмурясь.

— Здесь работает в общем и целом человек сорок, и каждый из них разглядел твои ноги чуть ли не до того места, откуда они растут, — возмутился он, когда Арианна, раскрасневшаяся и запыхавшаяся, остановилась перед ним.

— Где же тебе удалось найти сразу столько мужчин, которые ни разу в жизни не видели места, откуда растут женские ноги? — отпарировала Арианна, и в глазах ее заплясали веселые чертики, — Хватит хмуриться, Рейн! Я принесла чудесную новость. Можешь себе представить, не успела я позавтракать, как меня тут же вывернуло наизнанку!

— Прикажешь оповестить об этом событии всех соседей?

— Пожалуй, лучше подождать месяцев восемь-девять. Только тогда смысл услышанного дошел до Рейна, и лицо его озарилось радостной надеждой.

— Ты хочешь сказать, что у тебя снова началась утренняя тошнота?

Арианна открыла рот, чтобы посвятить его в детали, но Рейн не дал ей такой возможности, схватив в охапку и с силой прижав к груди так, что она ахнула. Потом он закружил ее, одновременно целуя в губы. Ноги ее во время этого бешеного кружения отнесло в сторону, волосы тоже, и они реяли по кругу, как наполненный ветром парус.

Когда Рейн опустил Арианну на землю, они вынуждены были схватиться друг за друга в ожидании, пока окружающее не перестанет сначала головокружительно вращаться, а потом — пьяно крениться. Арианна при этом едва не порвала, ворот его рубахи, в который конвульсивно вцепилась обеими руками, а сам он был так оглушен грохотом сердца, что даже не заметил, как засмеялся.

— Давай немного побродим у реки, — предложила Арианна, дотронувшись до его щеки.

Размякшая от дождей прибрежная грязь за ночь схватилась коркой льда и теперь похрустывала под ногами. За спиной оставались две двойные цепочки — не следов, а звездообразных вмятин с разбегающейся паутиной трещин. Река струилась неспешно, ровная и серая, отражая солнечные аучи, словно начищенные латы.

Ветер дул от строительной площадки, неся с собой запах извести, которую гасили, готовя для раствора. Он нес и звуки: удары зубила по камню, постанывающий скрип кожаных ремней лебедки, окрики, проклятия и хриплый смех рабочих. Рейн повернулся и посмотрел на гребень холма. От реки едва были видны начатые внешние стены замка и основания круглых башен в обоих тупых углах, зато хорошо просматривалась внутренняя башня, достигающая высоты в два человеческих роста и окруженная лесами. Она росла медленно, трудно — двенадцать футов толстенной каменной кладки в год.

Порой Рейн ловил себя на том, что поражается собственной дерзости. Чтобы осуществить задуманное, требовалось столько времени, что он вполне мог покинуть этот мир до того, как проект будет завершен. Было странно сознавать, что именно он, не раз измерявший свое будущее в часах, а не в годах, взялся за такое долгое дело.

Он взял Арианну за руку, и они пошли вдоль берега реки. Арианна выглядела задумчивой и ступала медленно, рассеянно поглаживая мозоли на его ладони. Некоторое время спустя она остановилась, повернулась к нему и подняла его руку к лицу, щекотно коснувшись губами костяшек согнутых пальцев.

— Рейн, мне страшно...

Он не сразу нашелся, что ответить, и просто зарылся рукой в волосы Арианны у самой шеи. Он знал, чего она боится, потому что и сам боялся того же: дети умирали слишком часто, и потому само их рождение сопровождалось страхом. Кроме того, Рейн сознавал, что может потерять и Арианну.

Он подавил вздох и слегка прижал ее к себе, потом пpосунул пальцы под высокий ворот теплого платья, чтобы коснуться тревожного, трепещущего пульса на горле.

— Все будет хорошо, — тем не менее, сказал он, привлекая ее к себе.

Они долго стояли, тесно прижавшись друг к другу: Рейн — успокаивающе поглаживая жену по спине, она — изо всех сил обнимая его за талию.

Слова, которые он только что произнес, ничего не значили, но он чувствовал, что должен был их сказать, что самый их звук уже нес в себе обещание того, что все может быть хорошо. О том же говорило и его объятие, да и сам Рейн — свидетель Бог! — находил утешение в объятиях Арианны.

— Я люблю тебя, Рейн.

Он ощутил удивительное, дышащее лаской тепло, и подумал, что только теперь, после бесконечно долгих лет трудной дороги, пришел к порогу родного дома. Впрочем, нет, не так: дома у него никогда не было, и только теперь он обрел его.

Он пытался сказать, что тоже любит ее, но не сумел: слова, которые просились на язык, застряли где-то на полдороге от сердца до горла — и потому он промолчал, заменив признание самым нежным поцелуем, на который только был способен.

Он проводил Арианну до самого замка — старого замка, в котором им предстояло жить еще долгое время, — но не поднялся вместе с ней в спальню. Вместо этого он прошел в часовню.

Как-то раз во Франции, на поле недавно отгремевшего сражения, когда Рейн стоял среди трупов, весь забрызганный кровью (но не своей кровью, как случалось чаще всего), проповедник сказал ему, что не имеет значения, верит человек в Бога или нет. Главное, сказал он, это молиться, потому что Бог прислушивается к священным словам и порой дарует свою милость тому, кто достаточно часто их произносит. В тот момент Рейн не поверил ему, потому что считал: Богу нет дела до смертных, и он глух к их молитвам.

Вот и теперь он помедлил на пороге часовни, чувствуя себя лицемером. Из приоткрытых дверей веяло запахом ладана и тающего воска зажженных свечей. Рейн толкнул тяжелую створку, и ему показалось, что он стоит перед зияющим устьем темной пещеры. Внезапно в нем ожили воспоминания детства: долгие часы, проведенные на богослужениях. Часы, посвященные Богу, в которого он никогда не верил.