Хранитель мечты - Уильямсон Пенелопа - Страница 106

— Ты бы сделала это для меня, Арианна?

Горло ее стеснилось, и, к ее удивлению и смущению, слез затуманили глаза,

— Если такова будет ваша воля, милорд, — только и удалось ей ответить.

Талиазин опустил голову к круту, как бы пристально его разглядывая. Упавшие на лицо оранжевые пряди скрыли всезнающую улыбку. Пристроив инструмент под подбородком, он взмахнул смычком и пару раз провел им по струнам.

— Теперь, когда это важное решение принято, могу я спеть вам балладу, милорд? Или лучше любовную песню?

— Пой все, что хочешь, кроме идиотского сказания о несчастной дурочке из озера и рыцаре, еще большем дураке, который не нашел другого способа поухаживать, кроме как ползать перед ней с голой задницей!

Арианна прыснула и зажала рот ладонью. Оруженосец ничего не ответил хозяину, только испустил укоризненный вздох, и голова его — нет, все тело разом — поникла, как вчерашний букет. Он снова взмахнул смычком, и на этот раз крут откликнулся звуками веселой песенки о том, как один благочестивый епископ воспылал страстью к жене пекаря.

В это время Рейн скатал пергамент в свиток и перевязал ветхой от времени ленточкой. Арианна рассматривала его профиль и думала о ребенке, которого носит. Если родится сын, унаследует ли он этот тонкий хищный нос и угловатые скулы, эти черные как вороново крыло волосы и светло-серые глаза? Она пришла сюда потому, что собиралась рассказать о своей беременности, но теперь решила подождать до возвращения из аббатства Сент-Асеф, потому что Рейн ни за что не отпустил бы ее, если бы она даже заикнулась о ребенке. А ей так хотелось доказать мужу, что она его вассал, на деле, а не на словах! Он должен был знать, что не напрасно оказал ей такое высокое доверие.

Поездка пришлась как раз кстати... вот только глубоко в душе Арианна предчувствовала что-то недоброе и спрашивала себя: может ли быть, что оба они, Рейн и она, просто пошли на поводу у мальчишки, который только и делал, что замышлял всякие проделки? Если так, то чем они лучше коров, которых пастух гонит туда, куда ему заблагорассудится? Не далее как месяц назад она уже позволила себе послушаться Талиазина. И чем это кончилось? Крахом! Когда она позже бросила оруженосцу в лицо обвинение в том, что он солгал ей насчет дня рождения Рейна, тот бил себя в грудь, рыдал крокодильими слезами, рвал волосы и ползал перед ней на коленях, уверяя, что произошла грандиозная ошибка, что он «ничего не утверждал точно»... Что, если такая же «ошибка» случилась и на этот раз?

Но поездка в аббатство совершенно необходима, потому что без гранита замка не построить, а кто лучше нее, Арианны, сумеет переговорить с епископом? Все остальные либо трепещут перед ним, либо считают абсолютно непробиваемым. И разве не она первая упомянула о каменоломне? Что может ей угрожать, если ее будут сопровождать сэр Одо и его рыцари. Так думала Арианна, и уверенность ее крепла.

Стоило выехать из замка на большую дорогу, как начал накрапывать дождик. Вскоре он усилился. Арианна раз десять лично проверила парусиновые чехлы, прикрывающие зерно, но все равно продолжала беспокоиться. Что хорошего будет привезти в аббатство сырое зерно? По мере того как грязь на дороге размякала, ноги лошадей и колеса телег все выше покрывались ею. Латы рыцарей поначалу лишь влажно блестели, потом с них потекло. Дождь был холодным и пахнул поздней осенью.

Некоторое время вдоль дороги тянулись деревушки, где в окнах изб горел тусклый огонь, и почти полностью сжатые поля, на которых теперь пасся скот, дощипывая жесткую стерню. Потом начались необжитые земли: унылые вересковые пустоши, сырые угрюмые рощи. Дорога все сужалась и сужалась, и скоро на ней уже не смогли бы разминуться две телеги. Лошадка Арианны встревоженно жалась к громадному коню сэра Одо, так что стремена то и дело постукивали друг о друга.

— Что за противная погода, миледи! — воскликнул здоровяк после долгого молчания.

Арианна запрокинула голову и поймала на язык несколы крупных капель. Они казались сладкими на вкус.

— Я всегда любила дождь.

— Это потому, миледи, что вам не приходилось сражаться под дождем, — заметил сэр Одо и отер ладонью мокрое лицо. — Я хочу сказать, трудно крепко сжимать рукоятку меча, когда руки скользкие, как шлюхина... кхм, кхм... прошу прощения, миледи!

Щеки рыцаря стали такими бурыми, что даже сумрак дождливого дня не мог этого скрыть. Арианна отвернулась, не желая обидеть здоровяка улыбкой.

Вскоре они приблизились к ущелью и спустились в него по отлогому склону. Стены ущелья были почти отвесны, а то небольшое количество света, которое пробивалось из-за низко нависающих облаков и достигало дна, поглощала густая растительность: дуб, рябина, ясень, сплетенные подлеском в настоящую чащу. Арианне пришло в голову, что скоро деревья начнут желтеть: у листьев был неестественный восковой вид, предвещающий увядание.

— Мне говорили, что в Святой Земле почти не бывает дождей, — сказала она, чтобы перевести разговор в более безопасное русло.

Сэр Одо украдкой издал облегченный вздох. Лошади все дальше углублялись в ущелье, где царила глубокая тишина.

— Ах, миледи, это преддверие ада, пусть даже там и родился Господь наш Иисус Христос. Там так жарко, что древесина покрывается волдырями от ожогов! — Рыцарь застенчиво улыбнулся и добавил: — Вы уж поймите, миледи, солдат никогда не бывает доволен судьбой.

«А кто бывает?» — спросила себя Арианна. Она успела испытать столь многое с тех пор, как боевой конь вынес черного рыцаря из тумана видения прямо в ее жизнь: страх и, волнение, робкую надежду и безумную страсть. Но разве была она довольна жизнью хоть один день, хоть один час?

И вдруг она ощутила довольство, ощутила удовлетворение. Оно окутывало сердце, как уютное покрывало, толстое и теплое. Возможно, оно было там всегда в виде семечка и теперь укоренилось и расцвело, как расцветает по весне цветок, проведший под снегом долгую зиму.

«Неужели я люблю его? Не может быть, это чересчур быстро! Но я хочу его и нуждаюсь в нем... о да, я нуждаюсь в нем — в его прикосновениях, поцелуях и в этой толстой твердой штуковине, похожей на маршальский жезл, которая с такой силой вонзается в меня и заполняет... мое лоно и мое сердце...»