Хранитель мечты - Уильямсон Пенелопа - Страница 101

— Кристин, женушка моя дорогая, счастье жизни моей, свет очей моих! Я знаю, ты слишком добра, чтобы бросить меня на погибель в этой тухлой канаве. — Не получив ответа, он тут же сменил тактику, как это и свойственно опытному политику: — Вот что, женщина, я человек мягкий, но до поры до времени. Если ты не позовешь людей, я заставлю тебя пожалеть об этом.

Кристин замурлыкала песенку. Внизу наступила тишина, сменившаяся громким перешептыванием, похожим на хруст кукурузных стеблей, раздвигаемых рукой. Без сомнения, мужчины обговаривали дальнейший план действий. Арианна задалась вопросом: в какой форме последует обращение к ней, будут это угрозы или уговоры?

— Ты слышишь меня, Арианна? — грозно спросил голос Рейна.

— Слышу, и даже очень отчетливо, — откликнулась она, покачивая ногами. — Продолжай, иначе нам скоро станет скучно.

— Твой отец только что сообщил мне, что в списке также значится намеренное непослушание жены ее супругу и господину — непослушание, которое подвергает риску его жизнь или здоровье. Да-да, оно есть в списке, милая моя жена! Если ты будешь упорствовать в непослушании, то как муж я буду вынужден подвергнуть тебя примерному наказанию. Тебе ничего не останется, как подчиниться, потому что таков закон. Ну, что скажешь на это?

— О каком таком списке идет речь? — удивилась Кристин. — И о каком законе?

— Наверное, он еще не протрезвел. — пробормотала Арианна.

Она чувствовала, что заливается краской, и была благодарна покрову тьмы, скрывающему это от острых глаз матери. Она сделала вид, что разглядывает ногти, хотя и руки-то были едва видны.

— Твои угрозы — все равно что иглы, которые ребенок пытается всадить в туман. Я не чувствую их уколов. Да и прохладно становится... мама, не вернуться ли нам к очагу и не приняться ли снова за свое занятие?

Обе женщины встали и разыграли целый спектакль возвращения в башню: затопали по грубо отесанным бревнам моста, зазвенели цепью. Снизу донеслась новая серия угроз и проклятий. Отойдя на несколько шагов, они остановились и начали громко совещаться.

— Да-да, я полностью согласна, что они заслуживают того, что получили, — говорила Кристин. — Но все же мы, женщины, так мягки сердцем, что не сможем крепко уснуть, если эти двое будут до утра плавать во рву.

— Возможно, в твоих словах есть доля истины, мама. Что, если часовой примет Рейна за нормандского шпиона, выстрелит и всадит стрелу прямо ему в зад?

— Не вижу в этом ничего смешного, моя маленькая женушка, — донесся из темноты голос Рейна (было похоже, что его обладатель цедит слова сквозь зубы).

Арианна зажала рот обеими руками. Мать смотрела на нее, закусив губу. — Так я принесу веревку?

— Ох, не знаю, не знаю... — Кристин тяжело вздохнула, как женщина, в которой жалость, увы, возобладала над справедливостью. — Что ж, неси, иначе до утра они наглотаются этой жижи и утонут.

Вдвоем они на совесть привязали веревку к цепи и сбросили другой конец в ров. Последовал недолгий спор о том, кому выбираться первым (причем Рейн доказывал, что молодость должна уступать дорогу мудрости, на что Оуэн возражал, что мудрость всегда уступает дорогу красоте), веревка туго натянулась, принимая немалый вес крепко сбитого мужского тела. По спине Арианны пробежал холодок, когда eй пришло в голову, что они с матерью, пожалуй, зашли в свое шутке слишком далеко.

Над краем моста появилась голова Оуэна, а потом и eго тело. Он выглядел, как некое создание из страшной сказки, с головы до ног покрытое илом и слизью, выползающее из глубокого болота по христианские души. Едва поднявшись на ноги, он устремился к жене.

— Иди-ка сюда, женщина, и поцелуй меня! — Вокруг распространился такой неаппетитный запах, что мать и дочь бросились прочь с криками и смехом. Оуэн склонился надо рвом и начал отплевываться ряской.

— Женщины! — вздохнул он.

— Без них жить невозможно, но и с ними натерпишься, — подтвердил Рейн, подтягиваясь на руках. На мосту он как следует отряхнулся и отер выпачканное в тухлом иле лицо. — Теперь я знаю, кто придумал это выражение, — Адам, потому что он первым связался с женщиной.

— Это уж точно! — фыркнул Оуэн.

Выжимая подол длинной рубахи, он искоса разглядывал лицо нормандца, своего исконного врага. Светлые глаза рыцаря не отрывались от ворот замка, за которыми только что исчезла Арианна. Князь выпрямился и положил тяжелую руку на плечо зятя.

— Ты будешь о ней заботиться, будешь лелеять ее, мою девочку?

Рейн на мгновение оцепенел. Однако он не сбросил руку тестя со своего плеча.

— Она — моя жена, а потому ничего плохого с ней не случится.

Это был не совсем такой ответ, на который надеялся старый князь, но он решил, что пока и этот сойдет.

Он подумал так, потому что видел, каким взглядом нормандец смотрит на его дочь. Не любовь заставляет мужчину так смотреть на женщину — не любовь, а вожделение. И не просто вожделение тела, но голод души, точно такой же голод, который он, Оуэн Гуинедд, испытал, впервые увидев Кристин. Он и теперь еще чувствовал его, это двадцать пять-то лет спустя! И он знал, что как раз из такого голода со временем вырастает любовь.

Солнечный луч проник сквозь закрытые веки Арианны, заставив ее открыть глаза. Над ней нависал расшитый золотом балдахин супружеской кровати. Не поворачиваясь, она ощупала место рядом с собой — оно было пустым. Простыни успели остыть там, где провел ночь лорд Руддлан, но его запах сохранился, и потому Арианна повернулась на живот и зарылась в них лицом.

Их брак не был образцовым, отнюдь нет. Тем не менее, за неделю, которая успела пройти со дня возвращения в Руддлан из Дайнас Эмриса, они достигли определенного согласия и понимания, а еще точнее, притерлись друг к другу. Они много смеялись, когда бывали вместе, а по ночам занимались любовью и обменивались маленькими откровениями и воспоминаниями. По ночам все бывало иначе, чем при свете дня, который казался тогда далеким и почти нереальным. Порой Арианна думала, что они напоминают кровных врагов, которым вдруг надоело ссориться и драться и которые каким-то чудом испытали друг к другу расположение. Они внезапно поняли, что могут мирно сосуществовать, а потому зарыли мечи и уселись перед очагом, чтобы выпить хмельного вина и всласть посмеяться над прошлыми стычками. И может быть... может быть со временем стать настоящими друзьями.