Старшие Арканы - Уильямс Чарльз Уолтер Стансби - Страница 14

Не в силах больше оставаться на месте, девушка порывисто подошла к окну. Утро занималось ясное и холодное; на горизонте лежало невидимое море. Где бредет сейчас та скиталица — по береговой кромке, между морем и землей? А в небесах над океаном проступают царственные обличья Императора и Императрицы… В сердце Нэнси рождалась новая, неведомая сила, она выплескивалась на грудь, на плечи, стекала вниз, к рукам, лежавшим на подоконнике. Нэнси коснулась лбом холодного оконного стекла, предчувствуя приближение тайны. В ее душе разворачивалась величайшая из мистерий; вот они, море и земля, и теперь их посланцем была она сама.

Еще слишком рано. Генри, наверное даже не вставал пока. Но не возвращаться же опять в постель! Любовь, утро, растущее напряжение, неизвестность манили ее. Соседнюю комнату отвели тете Сибил, и Нэнси решительно отправилась туда.

Тетя, на ее счастье, не спала. Она задумчиво разглядывала пространство прямо перед собой.

— Я думала, ты спишь, — не очень удачно начала разговор Нэнси. — Знаешь, я ведь никогда не видела, как ты спишь.

— Тебе повезло! — откликнулась Сибил. — Раз ты здесь, значит, тебе что-нибудь нужно — хотя бы просто поговорить.

Нэнси, накинув тетин халат поверх своего собственного, уселась и немножко жалобно посмотрела на тетку.

— Тетя Сибил, — начала она, — а ты на меня не обижаешься?

— А надо? — спросила Сибил.

— У тебя глаза все время танцуют, — сказала Нэнси. — Скажи, пожалуйста, я что, действительно прихожу к тебе только тогда, когда мне что-нибудь от тебя нужно?

— Ну что ж, — медленно проговорила Сибил, если ты спрашиваешь серьезно, то ответ в общем будет утвердительным. — Она хотела добавить, что вполне довольна таким положением дел, но увидела по лицу Нэнси, что племянница чем-то обеспокоена, и умолкла.

— Я не хочу поступать так по-свински, — заявила Нэнси. Сибил сочла заявление риторическим и промолчала. — Но я же не полная эгоистка, правда? — с надеждой спросила Нэнси.

— Я вовсе не думаю, что ты такая уж эгоистка, спокойно сказала тетка, — просто ты никого не любишь.

Нэнси взглянула на нее, скорее озадаченная, чем расстроенная.

— Не люблю? Но я ведь правда очень люблю и тебя, и папу, и Ральфа.

— И Генри? — уточнила Сибил.

— Ну, Генри, — Нэнси вспыхнула, — это другое.

— Увы! — с сожалением пробормотала Сибил, но в голосе ее слышалась ирония.

— Почему это «увы»? — переспросила Нэнси. — Тетя Сибил, ты что же, хочешь, чтобы я ко всем относилась так же, как к Генри?

— Ну, с небольшими оговорками, — почему бы и нет? А тебе так не кажется?

— Что же мне, и к двоюродной бабке Генри, или кем она там ему приходится, так же относиться, как к нему? — Нэнси начала фразу с сарказмом, но закончила совершенно растеряно. Сам вопрос, как нередко случается, уже содержал ответ. За Нэнси ответило ее сердце; вопрос обнажил эмоцию, она-то и стала ответом. Любить…

— Но не могу же я, — воскликнула Нэнси, — открыть вот это, — она прижала руку к сердцу, — всем и каждому. Этого просто нельзя сделать! Оно живет только для него.

— Не совсем так, — сказала Сибил. — Оно живет для себя и в себе. Ты можешь просто позволить ему вернуться к вечным истокам.

Нэнси поразмыслила.

— И тогда я стану любить даже Джоанну?

— Если ты разрешишь этому завладеть тобой целиком и полностью, — сказала Сибил, — твое сердце само за тебя все сделает. Ты и не представляешь, как много оно может. Думаю, тебе стоит попытаться.

— Правда? — вспыхнула Нэнси, но тут же вздохнула и заговорила совсем другим тоном. — Знаешь, меня восхищают такие разговоры перед завтраком. Тебе бы миссионером быть, тетя Сибил, и служить заутреню для каннибалов где-нибудь на острове в южных морях.

— Тогда их завтрак, — торжественно произнесла Сибил, — проходил бы особенно весело в ожидании звона колокола, призывающего к началу службы. Если бы только у меня был колокол.

— Ну, у тебя был бы не только колокол, — подхватила Нэнси, — а еще целая коллекция раковин каури, много-много вяленых бананов, и вечерние службы под открытым небом на берегу моря. А мы с Генри свесились бы с борта парохода, на котором поплыли бы в свадебное путешествие, и твой голос донесся бы к нам по воде, и в нас пробудилась бы — что там должно пробуждаться в такие минуты? Ах да, ностальгия, — и мы впали бы в сентиментальность. А отец сказал бы: «Ну уж, эта Сибил»… Что ж, спасибо за участие в судьбе несчастной сиротки. — Она пылко поцеловала тетку. — Правда, спасибо. — И исчезла.

День шел своим чередом, и до самого обеда не случилось ничего неожиданного. Они осмотрели дом, а после второго завтрака отправились гулять. Около полудня из деревни доставили «Тайме», и м-р Кенинсби занялся изучением новостей. Нэнси и Генри появлялись и вновь исчезали; Сибил гуляла, отдыхала, разговаривала, и молчала тоже, не уставая созерцать мир вокруг с безмятежной радостью. Но вот после обеда и кофе в разговоре возникла пауза, которой тут же воспользовался Аарон Ли.

— Мой внук думает, — обратился он к гостям, — что вас может заинтересовать одна диковинка в нашем доме.

— Наверняка, что бы это ни было… — ответил м-р Кенинсби, после обеда ощутивший склонность со всеми соглашаться.

Нэнси тихонько уточнила у Генри:

— Он об этом говорит? Генри кивнул. Аарон поднялся.

— В таком случае, попрошу следовать за мной. — Он направился к выходу. М-р Кенинсби неторопливо последовал за сестрой; он и не подозревал, что атака на его драгоценную колоду Таро уже началась. Они пересекли комнату Аарона и оказались перед запертой внутренней дверью. Старик вставил ключ в замочную скважину и, прежде чем повернуть его, окинув взглядом собравшихся, произнес:

— Генри сказал, что у вас есть одна совершенно особенная колода наших цыганских карт, поэтому, возможно, вам будет интересно э-э… посмотреть. Полагаю, колода весьма редкая, а вот это, — он открыл дверь, — это, по-моему, еще более редкая вещь.

Генри, стоявший позади гостей, посмотрел на деда поверх голов с легким беспокойством. Ему долго пришлось уговаривать Аарона показать танцующие фигурки чужакам; дед согласился, только когда увидел, что иначе не сможет найти достаточно веских для м-ра Кенинсби причин расстаться с его драгоценными картами. На самом деле один день, проведенный в обществе м-ра Кенинсби, оказался весомее всех доводов Генри. И, самое главное, наконец-то у него в доме оказались карты Таро — необходимый для смертных ключ к фигуркам Великого Танца. Под маской учтивости и гостеприимства шевелились алчность и вражда; Аарон ненавидел собственное двуличие, но другого способа достичь желаемого не находилось.

Нэнси ощутила беспокойство Генри, но причину не поняла.

— Дорогой, — шепнула она, — ничего, если мы посмотрим? Но если ты считаешь, что не стоит, то давай уйдем отсюда.

— Ты должна увидеть, — ответил он в полный голос и быстро, — ты — в особенности. И остальные тоже затем они здесь и оказались.

Она решила, что «здесь» относится к двери, перед которой они стояли, а его возбуждение вызвано близостью таинства, о котором он ей говорил, и радостно приготовилась к загадочным неожиданностям.

— Ты все мне объяснишь, — прошептала она. — А я сделаю все, что ты захочешь.

Он взглянул на нее и увидел глаза, сияющие радостным ожиданием. Он принял этот взгляд, но озабоченность не отпускала его.

— Все дело в твоем отце, — шепнул он в ответ. — Уговори его отдать мне карты. Дверь распахнулась.

— Прошу простить меня, — сказал Аарон, — за то, что я войду первым. Там еще занавесь.

Он шагнул вперед между драпировками, отошел в сторону и приподнял их, так что гости один за другим прошли в освещенную внутреннюю комнату. Первым шел м-р Кенинсби, за ним — Сибил, а потом — молодая пара. Аарон опустил занавески и присоединился к гостям.

Когда они входили, свет отливал красным; но оттенок изменился так стремительно, что это заметил только Аарон — по комнате разлилось приятное зеленое сияние, впрочем, и оно быстро сменилось насыщенными золотыми тонами.