Брат мой, враг мой - Уилсон Митчел - Страница 76

Когда Мэллори перебрались в новый, домик на Честер-авеню, у них не было времени отпраздновать свершение своей давнишней мечты. Каждый из них про себя не раз вспоминал, как они мечтали иметь свой собственный угол, и каждый удивлялся, почему событие, когда-то представлявшееся одиноким детям первым залогом полного счастья, оказалось на деле таким малозначащим. Дэви уверял себя, будто это только потому, что переселение в новый дом совпало с множеством других событий. Рано или поздно они непременно соберутся всей семьей и устроят себе праздник.

До сих пор такой возможности ещё не было, и вскоре Дэви окончательно убедился, что её и не будет: однажды вечером Марго пришла домой и, блестя глазами, объявила, что забежала домой только на минутку – уложить в чемодан кое-какие вещи: она уезжает в Калифорнию.

– Иными словами, Волрат ждет тебя на улице? – спросил Кен. Он был бледен.

– Да. Мы поедем, как только я соберусь.

– И надолго ты уезжаешь?

Марго пожала плечами:

– Не знаю.

– Но ведь ты вернешься, правда? – не отставал Кен.

– Ну, конечно, – ответила Марго, и в глазах её мелькнул испуг, словно она только сейчас начала понимать, что происходит. Дэви видел, что ей страшно; ему и самому вдруг стало страшно он неясного предчувствия, что её уход к Волрату – дурное предзнаменование, трагическое значение которого выяснится когда-нибудь потом.

– Я вернусь через… ну, через несколько недель, – торопливо добавила Марго. – Все мои расходы будут оплачиваться, так что я каждую неделю смогу высылать вам пятьдесят долларов.

– Спасибо, – с холодной иронией сказал Кен. – Ты нас этим просто выручишь.

Марго обиженно взглянула на него и побежала вверх по лестнице. Братья прислушались к её шагам наверху, но через минуту она, стуча каблучками, сбежала вниз с маленьким чемоданчиком в руках, очевидно почти пустым, ибо она размахивала им, как сумочкой. Марго подошла сначала к Дэви, и они крепко обнялись.

– Ну, пока, малышка, – хрипло произнес Дэви. – Будь счастлива.

– Я вернусь, – с жаром пообещала она. – Ты же знаешь – я вернусь.

Она обернулась к Кену, молча вставшему со стула.

– Разве ты меня не поцелуешь? – спросила Марго.

Лицо Кена побледнело ещё больше. Значит, она забыла о вчерашнем поцелуе – а он думал о нем всё это время!

– Братья и сестры не целуются, – сказал Кен. – Тем более, если они уже взрослые. Они просто пожимают друг другу руки. – Но руки он ей не протянул.

– Кен!

– Не забывай писать нам. А главное – присылать деньги.

Марго не ответила и молча пошла к двери; чемодан, казалось, вдруг стал для неё непосильной тяжестью. У порога она остановилась, беспомощно оглянулась на братьев, чувствуя всю безнадежность попыток объяснить им то, чему нельзя найти оправдания, но что было по-человечески естественным. Затем она быстро повернулась и ушла в темноту. Через несколько секунд машина бесшумно откатила от дома – Дэви и Кен почувствовали это. Кен глубоко вздохнул.

– Ну их всех к черту! – сказал он. – С этим покончено. Когда будем переезжать?

– Переезжать?

– А зачем нам тут оставаться? Она уже не вернется. Мало ли что она говорит – её слова, как всегда, ровно ничего не значат. Она уже всё забыла, ведь ещё задолго до того, как мы задумали удрать с фермы, она всегда уверяла, что у нас когда-нибудь будет свой дом в несколько комнат, с настоящей мебелью, «даже с занавесками», твердила она. Помнишь, сколько она об этом говорила?

– Помню.

– И даже когда мы с тобой заговаривали о другом – о более важном, – она продолжала мечтать о доме, и я ей верил. Для меня это имело особое значение – как веха на незнакомой дороге. Мне представлялось, что вот мы будем идти по этой волшебной дороге, пока не подойдем к дому, большому, прекрасному, сияющему дому, а за следующим поворотом мы найдем всё остальное, о чём мечтали, и это будет словно раскрытые сундуки с сокровищами – только подходи и бери. Да, Дэви, видно, где-то мы сбились с пути и свернули не в ту сторону, потому что этот дом – вовсе не то, о чём нам когда-то мечталось; да и того чудесного поворота тоже что-то не предвидится. Так что давай-ка вернемся в сарай – там наше настоящее место. И уж если мы ещё раз переселимся из сарая, так только в княжеский замок, не иначе.

– Или в богадельню, – вставил Дэви.

– Или в богадельню! Ну что ж, пошли.

Придя в мастерскую, Дэви свалил свои пожитки на стол, поверх вороха бумаг, а взгляд его по привычке тотчас устремился на загромождавшие-полки приборы, ибо они составляли его подлинное имущество, его сокровище, смысл его жизни. Ряды полок достигали шести футов в вышину, и каждая полка была сплошь заставлена радиолампами, трансформаторами, катушками, конденсаторами и реостатами. И не было здесь ни одного предмета, который он не держал бы в руках, над которым он не задумывался бы, ища правильного решения.

Дэви положил руку на круглый стеклянный баллон – передающую трубку – и провел пальцами по её гладкой поверхности.

Сквозь стеклянную оболочку он видел множество металлических колец и сетку – сколько тщательной и, как оказалось, напрасной работы потребовалось, чтобы сделать их и поместить в трубку! Дэви вспомнил, как дорога была ему эта трубка, как он любил трогать её, смотреть на неё и сколько с нею было связано надежд. Всего лишь несколько дней назад, когда им удалось получить четкое изображение креста, она ещё казалась совершенством. Но теперь, когда они выяснили, в чём их ошибка, никакие сентиментальные воспоминания не могли спасти эту трубку от гибели. Дэви снял руку с трубки, и этот сложный маленький мирок стал просто хламом, который завтра утром надо будет выкинуть вон.

– Кен, – медленно произнес Дэви, – поскольку мы вернулись туда, где мы начинали, давай будем последовательными и начнем всю работу сызнова.

Он отошел в другой конец комнаты, но через несколько минут, подняв глаза, увидел, что Кен стоит там, где только что стоял он. И теперь пальцы Кена лежали на стеклянной трубке.

– Давай-ка возьмем себя в руки, – сказал Дэви. – Что ты там делаешь?

– Думаю, – грустно ответил Кен. – Просто думаю.

Дэви помедлил, затем принялся раскладывать инструменты. Он больше не заговаривал с Кеном. За последнее время у Кена было слишком много неудач.

Дэви казалось, что они с Кеном начали отступление, которое, очевидно, грозило затянуться до бесконечности; так как на следующее утро им позвонил Чарли Стюарт.

– Немедленно мчитесь сюда, ребята, – сказал адвокат. – Дело плохо. Ваша заявка на патент отвергнута.

– Отвергнута? – тупо повторил Дэви. – Как это может быть?

– Это уж вам виднее. Вы же знаете, я не очень-то разбираюсь в технике, но моему неопытному глазу кажется, что вы вовсе не пионеры в этой области. Только лучше вы с Кеном сами прочтите, что по этому поводу пишет Бюро патентов.

Машина с грохотом летела по булыжной мостовой. Лицо Кена было искажено, и не только от колючего ветра, который пробивался сквозь щели брезентовых боковин спортивной машины. Время от времени Кен гневно восклицал: «Ну, пусть только попробуют…» – но эти неясные угрозы так ничем и не кончались, и Дэви понимал, что Кен не столько взбешен, сколько растерян и испуган.

Впрочем, Дэви подумал о Кене лишь вскользь. Только сейчас он осознал, какой огромной внутренней поддержкой являлась для него тайная уверенность в том, что он наделен чудесной творческой силой; поэтому его обычно не слишком трогало, если кто-то из мужчин задевал его самолюбие или какая-нибудь девушка пыталась разбить ему сердце. Нортон Уоллис был прав, говоря о всепоглощающем инстинкте творчества.

Но Кен был вне себя от злобного отчаяния.

– А ведь мы были так уверены, что вот-вот станем богачами! К вечеру слух разнесется по всему городу – на наш счет будут чесать языки во всех гаражах, парикмахерских, бакалейных лавках, даже в мужской уборной факультетского клуба. Подумай только, ведь люди подымут нас на смех!