Брат мой, враг мой - Уилсон Митчел - Страница 60

Вики разбудили ссорящиеся голоса; когда оставаться в комнате было уже неловко, она вышла в кухню. Мэтти сидел за столом, бледный и сосредоточенный. жёлтый стол походил на сверкающую выставку электроприборов: на нем стояли электрическая плитка для гренков, электрический кофейник с ситечком и ещё какие-то две никелированные машинки неизвестного назначения. Вики села к столу, и Мэтти мельком взглянул на неё, поднося ко рту яйцо всмятку.

– Вы печатаете на машинке? – спросил он.

– Немного, – ответила Вики, надеясь, что он предложит ей работу, и побаиваясь, как бы ей не пришлось работать в той конторе, где он служит бухгалтером.

– Машинистки – это как раз то, в чём наш город нуждается меньше всего. Машинистки да часовые у флагштоков. Конечно, если вы станете торговать вот такой блестящей дребеденью, то лучшей клиентки, чем моя супруга, вам не найти.

– А как насчет барабанов? – ядовито спросила Клер, запахивая на себе жёлтый халатик.

– Барабаны куплены на деньги за страховой полис моей матери, и ты это прекрасно знаешь! Всю жизнь я мечтал о барабанах, и последняя воля моей умирающей матери была, чтоб я их купил. Она ведь при тебе это сказала!

Весь день Вики ходила из одного книжного магазина в другой, но нигде служащие не требовались. На следующей неделе она обошла все конторы по найму и все универсальные магазины и везде оставляла заявления. Наконец через десять дней после приезда она получила место кассирши в кафетерии и обрадовалась, попав в вечернюю смену – теперь она могла поменьше находиться в обществе своих родственников. Однако Клер приставала к ней с уговорами уйти из кафе, и, когда Мэтти услышал о вакансии в конторе «Скорый транзит», Вики поступила туда подсчитывать ежедневную выручку трамваев.

Она ненавидела эту работу; механический подсчет не мешал ей предаваться мучительным мыслям о Кене. Однажды она вдруг спросила себя, что заставляет её так много думать о нем – любовь или ненависть? Да, конечно, она его ненавидит, с облегчением сказала себе Вики и стала усердно припоминать все случаи, когда Кен наносил ей обиды. Она умышленно искажала живший в её памяти образ, наделяя его грубыми и жестокими чертами, а затем издевалась над собой за то, что имела глупость влюбиться в такого. Но в конце концов она устало призналась себе, что любит она его или ненавидит – это решительно всё равно. Так или иначе, пока он не станет ей безразличен, она не обретет душевной свободы.

В декабре она перебралась от Игэнов, сняв комнату в общежитии Ассоциации молодых христианок. Друзей у неё не было, и, хотя она страдала от одиночества, всё же возвращаться в Уикершем ей не хотелось. Дэви, кажется, мог бы написать хоть несколько строчек, думала она с укором, но стеснялась писать ему первой. Как-то раз она позволила своему сослуживцу повести её в китайский ресторан на танцы, но молодой человек оказался таким беспросветно глупым, что Вики весь вечер злилась. И когда однажды в обеденный перерыв на людной зимней улице Вики увидела круглое знакомое лицо, она заулыбалась, ещё прежде, чем вспомнила имя этого толстяка. А он, заинтригованный многообещающей улыбкой, остановился и, ещё не узнавая её, машинально дотронулся до шляпы.

– Мистер Бэннермен, – сказала Вики. – Здравствуйте.

– Здравствуйте, малютка, – с чувством произнес он. Вглядываясь в её лицо, он схватил обеими руками её руку в перчатке. – Вы думаете, я не помню вас, а я помню – конечно, помню… Ах ты, господи, да ведь мы… Послушайте, вы на меня сердитесь или я должен на вас сердиться?

– Я ни на кого не сержусь, – засмеялась Вики, – а на кого сердитесь вы?

– Черт, я всё позабыл. Вы замужем за Кеном или что-то в этом роде?

Когда она объяснила ему, что уехала из Уикершема несколько месяцев назад и сейчас живет здесь одна, в его глазах мелькнуло понимание. Взяв девушку под руку, он вывел её из уличной толпы.

– Как ни приятно стоять и смотреть на хорошенькую девушку, ещё приятнее сидеть и есть в её обществе. Пойдемте пообедаем.

Старого цирка, с которым он был связан, здесь нет, сообщил ей Бэннермен. Теперь у него цирк куда покрупнее; он – владелец радиостанции. Конечно, станция не бог весть какая, но её слушают в Нью-Йорке! Он не стал вдаваться в подробности, каким путем она ему досталась, но у Вики создалось впечатление, что он выиграл её в кости. А с его обширными познаниями в области электроники…

– Разве я не прошел заочный курс у двух крупнейших специалистов этого дела? Если разобраться, так мы с вами вроде окончили один и тот же университет. Мне-то следовало бы знать, что всякий, кто балуется с ракетами, рано или поздно получит в грудь целый заряд пороховых звезд. Что же, я теперь поумнел. А вы?

– У меня всё это немножко по-другому, – почти шепотом сказала Вики.

– Ну уж мне-то про любовь можете не говорить. – Никогда ещё Вики не приходилось слышать, чтобы кто-нибудь с такой легкостью произносил это слово. – Я в этом деле собаку съел. Вы обязательно послушайте мои советы по радио: каждый день в два пятнадцать – доктор Мирадо, целитель сердец.

– Вы?

– Да. А почему бы нет? Я, кроме того, Кливлендский глашатай в три тридцать – «Четверть часа под вашим окном». Сегодня, например, темой дня будете вы: «Маленькая девушка под зубцами пилы мужского честолюбия…»

– Не смейте!

– Ну, тихо, тихо. Я не назову вашего имени. Когда я дойду до конца, вы даже не узнаете своей истории, но успеете полюбить эту девушку. Что же тут плохого, малютка, – ведь это делается для развлечения публики!

Он протянул ей газету, сложенную так, чтобы можно было прочесть программу радиопередач. Под заголовком «Радиостанция ВПИ, 1345 килогерц» Вики прочла:

9:00 – настройка приемника.

9:30 – утренние песни – Расс Ричардсон.

10:00 – фортепьянная музыка – Мюриэл Гарднер.

10:30 – будет объявлено особо.

11:00 – дневная серенада – Расс Ричардсон.

11:30 – беседа Торговой палаты.

12:00 – у рояля Мюриэл Гарднер.

12:30 – д-р Мирадо, целитель сердец.

1:00 – смесь.

1:30 – Расс Ричардсон, тенор.

2:30 – смесь.

3:30 – Кливлендский глашатай.

4:00 – смесь.

5:00 – полковник Эллиот Морган – Исследование Южных морей.

5:30 – Расс Ричардсон – концерт для файф-о-клока.

– Полковник Эллиот Морган – это тоже я, – со смехом продолжал Бэннермен. – Замечательный номер для развлечения – свадебные обычаи чужедальных племен! Мюриэл Гарднер – это Расс. Она никогда не произносит ни слова – только играет. Простаки пишут ей письма и предлагают руку и сердце. Разумеется, всё это липа, но мы с Рассом поставили дело на широкую ногу, и все торговцы хотят – нет, просто рвутся! – дать по радио объявление и заплатить за время. За время! Подумать только – я могу продать несколько каких-то паршивых минут, а мир существует два миллиарда лет совершенно бесплатно! Можете вы это постичь? Слушайте, нам в контору для солидности нужно обязательно посадить какую-нибудь изящную барышню вроде вас. Как вы смотрите на то, чтоб принести свое разбитое сердце в нашу студию? Вы сейчас работаете?

Вики рассказала ему о своей работе, и он презрительно махнул рукой.

– Слушайте, я вам дам тридцать пять долларов. Платить буду, разумеется, не сразу наличными. Дела у нас идут не слишком бойко, так что каждую пятницу я буду выдавать вам двадцать пять долларов, а остальные десять – класть на ваше имя в банк на черный день. Даже если бы вы работали задаром, оно стоит того. Ну, давайте по рукам! Мне хочется видеть в нашем старом сарае улыбающуюся мордочку!

– Неужели правда, что вас слушают в Нью-Йорке?

Иронически-восторженные нотки в голосе Вики заставили его пристально взглянуть на неё.

– Вот и видно, что вы много общались с братьями Мэллори, детка. Ни одна душа в Кливленде никогда не задавала мне такого вопроса. По правде говоря, я и сам не знаю. Мы никогда не получали из Нью-Йорка жалоб на то, что нас там не слышат. Нас еле-еле слышно здесь, в Кливленде, но нашим согражданам почему-то нравится думать, что наши передачи слушают в Нью-Йорке. Потому-то мы и стали крупнейшей маленькой станцией в городе.