Грандиозное приключение - Бейнбридж Берил - Страница 16

— Но он к тому же и брат, изволите ли видеть.

— Сам я не настолько знаком с произведением, — уступил Вернон. — Действие, конечно, происходит в далеких странах. Вы ведь пойдете посмотреть, я на вас рассчитываю.

— Никоим образом не упущу возможности, — жарко заверил Харкорт.

— Исхудала она, — сказал Вернон. — Ест как птичка. Дома по крайней мере. Вследствие чего у нее началось на ладошке нехорошее нагноение.

— О Господи, — сказал Харкорт. — Это надо пресечь в зародыше.

— Уже приняты меры, будьте благонадежны, — сказал Вернон. Он откашлялся. — У нее картинка завелась в комнате, так, с открытку, не больше того. Молодой человек в терновом венке. Одним словом, сами понимаете.

— Иисус, вы хотите сказать? — спросил Харкорт.

— Фонарь держит.

— Он, вероятно.

— Там слова у нее… ну, у короля этого… что, мол, боги не потерпели, чтобы беззаконие сестры осталось безнаказанным. Это же про языческих богов, понимаете.

— Ну, это по ходу пьесы, — успокоил его Харкорт. — Я бы не придавал подобным вещам значения. У нее впечатлительный возраст, она сталкивается с довольно странной публикой…

— Странной? — переспросил Вернон.

— Ну не то что именно странной, — вывернулся Харкорт. — Просто я имею в виду, это не та публика, с которой бы она работала бок о бок, определись она, скажем, в банк. А сейчас возрождение интереса к религии, знаете. Реакция на войну. Люди ищут опору.

— Нашли где искать, — сказал Вернон.

— Войдите в ее положение. — сказал Харкорт. — Поставьте себя на ее место.

Пустой номер. Ее теперешняя жизнь и его прошлое — какое сравнение! Вернон заказал карболового мыла и резко повесил трубку.

Лили спросила, в чем дело: у него такое лицо!

— Я не сумел себя поставить с Харкортом. Вроде хотел с ним поговорить по душам, и ничего у меня не вышло. Весь вопрос в его этом тоне. Иной раз можно подумать, он за дурака меня считает.

— Он же для тебя царь и бог, — сказала Лили. Ее втайне порадовала критическая стрела, выпущенная наконец-то во всесильного Харкорта.

— Тяжело мне, — тосковал Вернон. — Просто не доходит: как все изменилось с молодости нашей. Отстал, устарел. Вот ты — можешь ты понять, каково нашей Стелле?

Лили помнила, как она голодала, как холодала, как мама на ночь, было дело, подпалила плинтус керосиновой лампой, вымаривая клопов.

— Я — нет, — сказала она. —Не могу. Я и в поезд села-то в первый раз аж после тридцати, да и то, если помнишь, не кататься поехала, а кинулась выручать Рене, когда она опять номер отколола.

— Неужели же это все нам не зачтется? — сказал Вернон. — Неужели все зря? Все наши беды?

Лили стало не по себе. Если бы точно не знала, решила бы, что он назюзюкался.

— Я вот думаю завтра им кролика потушить, — сказала она.

— Совсем другой мир, верно? — размышлял он. — Карманные деньги — это ей тьфу. И ванны тоже.

— Уж не говоря про телефоны, — сказала Лили.

— Знать бы хоть, с кем она там якшается. Люди они, конечно, образованные, а вот насчет моральных устоев — это вопрос. Как бы они жизнь ей не поломали. Как бы не задурманили, куда не надо не завлекли. Конечно, сама потом одумается, но как бы не оступилась.

— Мне морковь потребуется, — сказала Лили.

— Познакомиться бы с этим Поттером, от которого она не отходит.

— Как же, сейчас, — сказала Лили. — Да она лучше умрет.

Вернон поднялся наверх с намерением снова позвонить Харкорту, но дверь в холл была приоткрыта, и его углядел торговец мылом, игравший в джин-рамми с распространителем канцтоваров. Стали спрашивать, может, они чересчур шумят, и он сказал — нет-нет, что вы, просто хотел убедиться, все ли в порядке.

Он открыл входную дверь, мгновение постоял на ступеньках, разглядывал обтянутый бледным светом купол собора, закинутое в небо городское зарево. По другую сторону улица, горбатясь, убегала во тьму. Кто-то разбил кирпичом фонарь на углу возле церковной ограды, его так и не заменили. Через реку накатывала мгла. Там, где-то в бухте, урчал, угрожая опасностью, дальний буй.

7

Читку «Питера Пэна» проводили в фойе за последним рядом партера. Все салатное, розовое, ритуально обвитое по колоннам гирляндами, изукрашенное пластиковыми пальмами, оно пахло сигарами и кофе. Во время оно, когда здание называлось еще Мюзик-холлом Келли, здесь размещался пивной бар.

— Существует множество книг, толкующих смысл этой единственной пьесы, — сказал Мередит. — Большую часть я прочел и пришел к выводу, что они не на пользу автору. Я не вправе судить о том, оказало ли горе матери, потерявшей его старшего брата, неблагоприятное воздействие на эмоциональное развитие мистера Барри, но меня это не волнует. Каждый несет свой крест. Не буду вдаваться в подробности, но я считаю пьесу чистейшей фантазией. Вся эта муть символических расшифровок мне ни к чему.

Бонни хмурился. Женщина, у которой накануне была лента в волосах, искоса, пристально разглядывала Мередита. Глаза у нее были даже не карие, почти совсем черные, и она была к шерстяных гольфах. Издали — как ребенок, неизвестно, девочка или мальчик.

Ее звали Мэри Дир, она играла заглавную роль уже дважды: в двадцать втором году в лондонской «Скале» и потом, еще через пятнадцать лет, в этом театре.

Она излучала странную власть — все это чувствовали, — но говорила она слабым, надтреснутым голосом, почти шепотом. Перед тем как ей появиться, Сент-Айвз поскорей нацепил пенсне, которое ненавидел, обычно предпочитал слепо тыкаться в книгу, лишь бы в нем не показываться. Десмонд Фэрчайлд единственный решался прямо к ней обращаться и даже снял для такого случая шляпу и почтительно — странная вещь — склонял голову, пока она, косолапо сдвинув свои балетные тапочки, потягивала у столика кофе. Фэрчайлд, Дотти говорила, еще в коротких штанишках играл Стирку в постановке лондонской «Скалы» двадцать второго года.

Джордж, который ведал тросами и успел обойти Мэри Дир со всех сторон, как палач, примеряющий к веревке висельника, сказал, что ей сам Бог велел летать. Сложена как ласточка. Стелла в глубине души решила: нет, не на птицу она похожа, а на мартышку: эти ее матовые, немигающие глаза.

Читку свернули к обеду, чтоб Сент-Айвз успел отдохнуть перед вечерним спектаклем «Цезаря и Клеопатры». Стелла и Джордж заменяли «пропащих мальчиков». По договору, репетиции с детьми разрешались только во второй половине дня. Девочек для Тигровой Лилии, набранных в школе чечеточников мисс Телмы Бродбент в Крейн-холле, ждали только дней через десять.

Джеффри взбрело в голову, что его должны взять на Муллинса, этого пирата. Кто-то, очень даже знаменитый, играл его в последней лондонской постановке. Мередит попросил Джеффри сбегать за сигаретами, а он на это по-хамски: «Отчего, интересно, умер ваш последний лакей?» Тихо сказал, но так, чтоб расслышали. Мередит поморщился, потом ухмыльнулся, а Джон Харбор шутливо стиснул Джеффри плечо и крикнул: «Ну и ну! Мы, кажется, встали сегодня с левой ноги!»

Бонни сказал Стелле, что хочет, чтоб она не только дублировала Майкла, но взялась еще и за Чинь-Чинь.

— Что с этим сопряжено? — спросила она.

Ей придется, он объяснил, стоя в кулисах, направлять луч фонарика на особым образом наклоненное зеркало, и оно будет посылать пляшущий отсвет на задник, изображающий страну Никогданию. И одновременно надо звонить в колокольчик. Стеллу, она сказала, смущали технические сложности.

— Это просто, как апельсин, —уговаривал Бонни. — Была же ты скаутом!

— Делать мне нечего, — отрубила она.

— Ну, это как посылать световой сигнал с горки.

— Я питаю отвращение к мигающим огням, — сказала она. — По-моему, я вам уже говорила.

Она искала сочувствия у Фредди Рейналда, но тот слушал вполуха.

— Было кое-что в моем прошлом, — сказала она, — из-за чего мне трудно смотреть на ночники так — одна вещь, не могу вдаваться в подробности. В общем, это самый настоящий кошмар.