Пылающий мост - Угрюмова Виктория - Страница 128

Интагейя Сангасойя схватила одной рукой талисман, а другой выхватила из ножен Тайяскарон. Движения ее были столь же скорыми и ловкими, словно она была на суше, – все свои силы, всю себя вкладывала она в эти секунды. Придавив голосящий талисман к каменной колонне, она вонзила меч в самый его центр, и сияющее лезвие разрезало золото на две части, словно это был воск. Только в этот момент очнулись глубоководные чудища, бросившись к ней. Разъяренный Кетус, которому, очевидно, и предназначался талисман, двинулся на нее, вытягивая свою непомерную клешню, но сбил несколько колонн и придавил сразу троих или четверых своих слуг, расплющив их в лепешку. Его гигантское тело не могло протиснуться в храм, не снеся его, а храм был построен прочно – на тысячелетия, с расчетом на катаклизмы. Даже невероятная мощь Кетуса не могла сразу одолеть его. А Каэтана была уже далеко, у выхода.

Пол под ногами ходил ходуном, она еле уворачивалась от падающих колонн и отдельных глыб размером с трехэтажный дом; какой-то из жрецов Кетуса успел захватить ее хвостом, но она обрубила его посредине, и чудовище отлетело в сторону. Храм рушился с грохотом, который был особенно слышен в царстве безмолвия. Каэтане оставалось сделать всего несколько длинных прыжков, когда путь ей преградила разъяренная толпа жрецов и беснующихся шеолов. Это был их мир, это была их стихия, и Каэ в какой-то миг решила, что проиграла. Единственным утешением служило то, что талисман она успела уничтожить, а значит, и умирает не зря. Но, видимо, ее сущность вообще не принимала самого факта смерти.

Как и в прошлый раз, Интагейя Сангасойя не заметила, каким образом доспехи Ур-Шанаби сотворили ее преображение. Она только почувствовала, что и ей, как Кетусу, тесно в остатках храма. Чудовище, беснующееся позади, разрушало его с каждым толчком, и Каэ, рванувшись вперед, тоже внезапно обрушила пару колонн. И только тогда поняла, что ее тело выросло до грандиозных размеров, что толпа шеолов и жрецов Кетуса пятится от нее и что громадные когтистые лапы, покрытые лазоревой чешуей, только что были ее руками...

Самаэль открыл глаза и сел в постели, прислушиваясь. В спальне кто-то был. Урмай-гохон бесшумно откинул шитое золотом покрывало, спустил ноги на пол, и они тут же по щиколотку утонули в пышных сихемских коврах. Самаэль мельком отметил, что иногда и роскошь может быть полезной.

Смуглый мускулистый исполин без единого звука проскользнул под задернутым пологом, оглядел комнату. Его острый взгляд ловил малейшие признаки движения, колебания теней. Но все было тихо и пустынно – никто не осмелился нарушить покой Молчаливого этой темной ночью. Однако урмай-гохон, как зверь, как кровожадный уррох, верил не своим глазам, но чутью, которое его еще никогда не подводило. Скользящим движением он протянул руку к низенькой скамейке, на которой обычно лежал его меч Джаханнам, и, когда рукоять удобно умостилась в ладони, почувствовал себя значительно увереннее и спокойнее.

Тяжелая бархатная штора, закрывавшая окно, всколыхнулась и опала. Самаэль напряг мышцы, встал в боевую позицию.

– Надень венец, господин, – внезапно попросил меч. – Надень Граветту. Повелитель будет говорить с нами.

Урмай-гохон не любил слушаться чужих советов и исключение делал только для своих вещей – меча и венца, обладавших более изворотливым умом, нежели все его советники, вместе взятые. Меч Джаханнам и золотой венец Граветта были свидетелями той, давней, Первой войны с Мелькартом и верно служили царю Джаганнатхе. Добытые Самаэлем в отчаянном бою, они видели в нем наследника и преемника их прежнего хозяина. А наделенные магическими способностями и невероятной силой, эти предметы могли сыграть решающую роль в открытом столкновении с любым врагом. Поэтому Молчаливый не говоря ни слова надел на голову золотой обруч с драконьими крыльями.

И тут же увидел перед собой Нечто.

Он сразу узнал его. Эта сущность являлась ему во многих беспокойных снах, это она жила в недрах Медовой горы Нда-Али, это в ее смертельные объятия был брошен некогда своим отцом Чаршамбой наследный принц Эль-Хассасина – Лоллан Нонгакай.

Воспоминания обрушились на Самаэля ледяным водопадом, он буквально терял сознание, мечась между явью и собственным прошлым, вернувшимся к нему вдруг, в одночасье. То, что было загадкой для Молчаливого, то, о чем он и думать не хотел, чтобы не сойти с ума, внезапно вернулось, встало на свои места. Мысли кипели и расплавленным потоком захлестывали несчастную его голову, причиняя невыносимые страдания. Исполин зажмурил глаза, чтобы не видеть, чтобы забыться, но под закрытыми веками вспыхивали разноцветные пятна, взрывались огненные шары, менялись изображения – причем с такой невероятной быстротой, что Самаэль чувствовал, что сейчас не выдержит и сойдет с ума.

Это было очень больно.

Он вспомнил все. И королевский дворец в Сетубале, стоящий над лазурными водами Тритонова залива, и своего отца – грозного короля Чаршамбу Нонгакая, вечно молодого и нечеловечески прекрасного. Вспомнил храмы Ишбаала и жертвоприношения, которые сотворяли в них божеству Эль-Хассасина в конце каждой луны. И Медовую гору Нда-Али Самаэль увидел, как если бы сейчас находился там, и пещеру, охраняемую чудовищами, которые не тронули Чаршамбу, а испуганно уступили ему дорогу. И огромный сгусток тьмы с полыхающими зелеными пятнами, похожими на глаза, сгусток Зла, висевший в клетке из золотистого, медового света, тоже вспомнил. Он отчетливо видел самого себя – высокого, стройного, сильного, уже сильнее и выше, чем его могучий отец, – наклонившегося над выступом, на котором лежало украшение из зеленого золота. Талисман Джаганнатхи.

– Возьми, – сказал тогда Чаршамба. – Возьми его, и мир станет твоим.

А когда юный Лоллан Нонгакай встал на самом краю пропасти, пытаясь достать желанный талисман, отец не колеблясь ни секунды столкнул его вниз. Лоллан не кричал, падая. Он сумел превозмочь свой ужас и летел, сцепив зубы так, что клыки пронзили нижнюю губу и теплая кровь потекла по подбородку. Но он не разбился о камни где-то там, внизу, а попал в нежные объятия Тьмы. Эта Тьма и была богом Ишбаалом – малой частью сущности, которая носила имя Мелькарта.