...Либо с мечтой о смерти - Созонова Александра Юрьевна - Страница 36

Все советы, все учения, все мудрые светлые книги написаны для тех, кто с той стороны черты. Кто не проклят.

Один из героев русского классика Достоевского кричал в упоении: «Мира этого не приемлю! Возвращаю свой билет Творцу!» Русская же гениальная поэтесса вторила ему: «Пора, пора, пора вернуть Творцу билет». И вернула — как ей казалось — с помощью петли из грубой веревки и мыла.

Но это иллюзия: вернуть билет невозможно. Его не сбыть с рук, не перепродать, не разорвать — прикован к существованию, как Сизиф, Тантал, нереиды к своим камням и кувшинам, приговорен к меловой черте, к прозрачной стене, и сколько ни убивай себя — всё бесполезно. «Шоу должно продолжаться!» (Если только не покончить с собой тысячу раз и не превратиться в камень. Но ведь уже на стадии зверя потеряешь нить мысли, сюжет отчаянья, уже на стадии собаки разучишься убивать себя (дельфины и киты — те еще могут), разучишься приводить приговор в исполнение, и тогда что — снова медленно ползти вверх, жмурясь от вечного солнца, морщась от вгрызающихся в плоть паразитов?..)

Похоже на то, что кармические концлагеря устроены по типу советских исправительно-трудовых колоний: за несерьезный грех юности человек получает срок, во время которого ему ломают тело и душу, и, выйдя — озлобленным, разуверившимся — он грешит гораздо сильнее, и снова получает срок, более долгий и суровый, в колонии строгого режима, и снова выходит…

Дурная бесконечность нисхождения в ад.

Несчетное число угрюмых песен, словно едкая пена, бьются о подножье стены. Пытаются подточить, расшатать по невидимым камушкам, разъесть своим ядом и горечью.

Несчетное число философских концепций пытаются сокрушить ее мягкими лезвиями интеллекта.

Прожечь огнем веры.

Кто-то из мыслителей и творцов, ощутив себя за стеной, надеются, что стена преодолима, что она всего лишь их внутренний изъян, непроработка, надеются порой до предпоследнего вздоха. Не каждый день, но в периоды передышек они находят в себе силы благодарить Творца, ибо велика милость Его.

Другие же, изначально чувствуя себя отринутыми, извергнутыми из Уст, пишут на все лады о своем проклятии, живописуют кандалы, решетки и клейма. «Мы плененные звери, голосим, как умеем. Глухо заперты двери, мы открыть их не смеем».

Особняком от всех — Ницше. Остро и глубоко чувствуя свою проклятость, он пытался найти в ней экстаз. Воспарить — в глубину бездны. Упиться — отверженностью и мукой. Воцариться — на самой высокой вершине боли. Накал его тоски и отваги достоин восхищения. Бросив вызов силам, в миллион раз могущественнее его, он, разумеется, проиграл. И так красиво, отчаянно, ослепительно он проигрывал, что заворожил этим блеском несколько поколений. (Наш общий друг, славный Ниц тому живым примером.)

И хотя я не поклонница этого поэта, хотелось бы — хотя бы в мыслях — поговорить с ним за полчаса до окончательного помрачения рассудка. Не попытаться спасти — таких, как он, не отмолить, не выкупить, не выхватить рывком — просто сказать, что он не один. Несмотря на сокрушительное свое одиночество.

Одно время я пыталась выразить свое понимание мироустройства — мирокошмара — на бумаге. Но писать бессмысленно. Как и читать.

Писать бессмысленно: все хорошие книги пишутся для тех, кто за стеной. Все священные писания обращены к ним. Моим же братьям-сокамерникам не поможет ни одна книга, ни одно учение. Если б я сумела написать инструкцию, краткую и сухую инструкцию, как сделать подкоп под стену. Как выцарапать в ней ступеньки. Как выбраться. (Умолить Бога? Рассмешить Люцифера?) Но это невозможно. Писать же другое бессмысленно (живописуя оттенки тьмы), или подло (убеждать, что стена — фикция, и Господь никому не дает сверх сил).

Юдит закончила чтение и отложила листки.

Все молчали.

— Что ж, — выждав минуту, заговорил Роу, — спасибо, Юдит. Текст эмоциональный, насквозь поэтичный, и слушать его мне, например, доставляло эстетическое наслаждение. У вас явный литературный дар.

— Спасибо, — буркнула девушка. — Можно, я добавлю еще пару слов?

— Конечно.

— Это было написано месяц назад, в первые дни пребывания на острове. Терапия творчеством, дабы лучшее осознать в процессе вербализации свои проблемы. Но за время жизни здесь мое мировоззрение поменялось. Не в первый раз, но, думаю, наконец-то в последний.

— Вот как? — оживился психоаналитик. — Весьма интересно!

— Нет никакой прозрачной стены, меловой черты и прочей сопливой лирики. Прокляты все. Без исключения. Просто момент, когда приходит понимание, у всех разный: не в этой жизни, так в следующей, не в следующей, так через одну. Мы все — плененные звери. И вы, Роу, и вы, Ниц и Джекоб. Даже всесильный профессор Майер такой же воющий зверь.

Роу помолчал, пожевал губами, поморгал.

— Что ж. Не буду оспаривать. Наше следующее занятие, друзья мои, будет посвящено… нет, не обсуждению эссе, как вы могли бы подумать.

— Да уж, обсуждать тут нечего! — угрюмо заметил Джекоб.

— Не согласен! — пылко возразил Ниц. — Я со многим бы здесь поспорил. Скажем, с оценкой великого философа…

— Нет, Ниц, — осадил его психоаналитик. — Ни оценку философа, ни что-либо еще мы обсуждать не будем. Будем решать сообща поставленную Юдит проблему методом мозгового штурма.