Дочери Лалады. (Книга 3). Навь и Явь - Инош Алана - Страница 220

Сердце гулко толкалось в груди, сумрак звенел, а кинжал под подушкой нагрелся в руке Дарёны. Она вынула это тёплое и живое чудо, и из ножен показался серебристо сияющий клинок, озаривший постель прохладно-лунным светом. «Неужели то самое?» – трепыхнулось сердце, а рука задрожала и едва не выронила кинжал. Трепеща на грани обморока, как язычок пламени гаснущей свечи, Дарёна прошептала:

– Матушка Твердяна… Это ты? Ты подаёшь мне знак?

Свечение клинка померкло на мгновение, а потом вновь усилилось – кинжал мигнул. И смех, и слёзы рвались наружу, сплетаясь в невыносимо щемящий клубок сладкой боли. Прижав клинок к груди, Дарёна зажмурилась и закусила руку, чтобы справиться с ураганным дыханием, рвавшим ей лёгкие. Кожей чувствовала она тёплое, совсем не пугающее присутствие кого-то невидимого и купалась душой в серебряном свете кинжала.

– Но что ты хочешь сказать, матушка Твердяна? – Дарёна поспешно вытерла слёзы, всматриваясь в светящийся рисунок-сетку на гладкой, острой стали. – Я должна пойти на встречу с отцом?

И снова подарок оружейницы мигнул, и Дарёна сердцем угадывала, что это означало «да». Где находилась та важная часть души Млады, без которой она не могла быть собой – мыслящей, любящей, сильной и нежной женщиной-кошкой? «Ответ есть только у навиев», – сказала Вукмира, но Дарёна до сегодняшней ночи не представляла себе, как этот ответ получить… Клинок сияющим ключиком вошёл в замок и открыл его. Щёлк – и разгадка нашла своё место в душе Дарёны.

– Благодарю тебя, – со слезами целуя кинжал, прошептала она. – Я люблю тебя, матушка Твердяна.

Осветив клинком лицо спящей Млады, она прильнула губами к её лбу, потом склонилась над дочкой, сладко сопевшей в люльке. Под сердцем тёплым зёрнышком зрела вера: совсем скоро родительница взглянет на своё дитя осознанно и обнимет его со всей полнотой любви в восстановившей целостность душе.

Шаг в проход – и она очутилась на лесной полянке у пещеры. Прохладный бархат ночи обнимал тело, со всех сторон возвышались могучие, жутковатые тёмные стволы, и только плавающие в воздухе огоньки, точно такие же, как в недавнем сне, придавали этому месту очарование мрачной сказки. У входа в пещеру, круглого, как растянутый в мучительном крике рот, лежали несколько Марушиных псов – огромных, чёрных и мохнатых зверюг со свирепыми мордами. Кто же из них – отец? Дарёна застыла, охваченная пощипывающим кожу холодком опасности, а один из оборотней поднял голову и посмотрел на незваную гостью желтовато мерцающими во тьме глазами.

– Батюшка, – вполголоса позвала Дарёна, не зная, к кому из псов обращаться. – Это я… Ты звал меня во сне – я пришла. Я готова помочь тебе, как ты просил.

Зверь приподнял верхнюю губу, обнажив острые, хищные клыки, и глухо зарычал. Ледяная иголочка страха перед этой олицетворённой лесной тьмой кольнула Дарёну, и она невольно попятилась. Попавшая в ямку нога некстати подвернулась, и девушка упала, а оборотни словно того и ждали: поднявшись со своих мест, они медленно двинулись к ней, спокойно-грозные, уверенные в своей силе.

Кинжал висел на поясе, готовый к бою, но не он должен был стать оружием в этой схватке. Набрав воздуха в грудь, Дарёна запела старую песню, которую в детстве часто слышала от матушки.

Шаги исполинских мохнатых лапищ замедлились, а жёлтые огоньки глаз сменил пронзительно-разумный, мягкий, человеческий блеск. Когда последний отзвук песни стих, юркой птахой вспорхнув во мрак лесного шатра, широкий мокрый язык умыл Дарёне лицо. Чёрный зверь-великан ткнулся носом ей в ладони, будто ручная ласковая псина, и щекотно облизал их. Его примеру последовали остальные Марушины псы, а из груди Дарёны вырвался смех. Волчьи морды, сопя и пофыркивая, обнюхивали ей уши, а она осмелела и запустила пальцы в жёсткую тёмную шерсть, почёсывая зверюгам бока и загривки.

– Батюшка, это ты? – спросила она оборотня, который первым подошёл к ней, – должно быть, вожака этой небольшой стаи. – Это я, твоя дочь Дарёна!

Тот посмотрел ей в глаза, и в голове у девушки гулко прозвучал низкий голос:

«Хорошая песня, но месть – больше не наш путь. Меня зовут Грогей, а тот, кого ты ищешь, там».

Он повернул морду в сторону пещеры, указывая. Погладив зверя по мохнатой гривастой шее, Дарёна поднялась на ноги и медленно приблизилась к тёмному, дышащему сыростью входу.

– Батюшка! – позвала она.

Ответом ей было лишь эхо, гулко-печальное и зябкое.

– Батюшка, выйди! – снова окликнула Дарёна темноту пещеры. – Ты звал меня? Ты просил о помощи? Я пришла и готова сделать так, как ты сказал мне…

Во мраке волчьего логова зажглись два жёлтых глаза, медленно надвигаясь на Дарёну и сверля её леденящей, безжалостной жутью. Лес вдруг ожил, зашептал тысячей голосов, зазвенел огоньками-бубенцами, застонал скрипучей древесной песней. Отступать было некуда: впереди – глаза, а вокруг – мрачное дыхание лесной глубины, и Дарёна крепко сжала свой верный кинжал, прося у него поддержки. Его тепло рассеивало страх, окутывая Дарёну облаком светлой уверенности, и она устояла на ногах, когда на полянку ступил всклокоченный, худой и хромой оборотень. Его полуседая шерсть торчала клочьями, и он казался измученным и немощным, но чудовищная пасть источала рокочущие волны рыка и роняла тягучую слюну, не менее опасная и клыкастая, чем у его здоровых и крепких собратьев. Шагал он, припадая на правую заднюю лапу.