Если ты умер[СИ] - Сергеев Александр - Страница 54

— Вот дерьмо! — сплюнул на плиты пола седоусый, — живучий попался. Еще немного, и он бы нас всех тут угробил, скотина.

Остатки отряда молча выражали свое одобрение.

— Ладно, осталось немного. Пойдемте, пообщаемся с временным хозяином здешних палат, раз уж мы мимо проходили. — сказал я, вынимая барабан из револьвера. Потом пошарил на поясе и достал еще два. Пустых. В данный момент мне дьявольски захотелось повторить действие седоусого, но не судьба. Поискав взглядом дробовик, только кисло хмыкнул. При падении, я инстинктивно сжал его поплотнее, что вкупе с моим чудесным маникюром привело к тому, что отряд лишился немалой доли своей огневой мощи.

Войдя в кабинет герцога, многие сбились с шага, как будто запнувшись о несуществующий порог. Тху-Чен, коренной выходец провинции Авольса. Невысокий, жилистый мужчина, слегка за сорок. Тонкие аристократичные усы на лице типичного южанина. Безупречный камзол, с богатой вышивкой, я бы сказал — даже чрезмерной. Сорочка, столь же богато изукрашенная кружевами, с манжетами спускающимися едва не до кончиков пальцев, как бы свидетельствовала о том, что обладатель оной никогда не марает руки физической работой. Сидел он за мощным столом ручной работы, даже по виду которого можно было сказать, что второго такого в провинции не найти, спиной к окну и совершенно неспешно вкушал приличный стейк, весом в добрый килограмм, аккуратно отпивая из бокала. Казалось, что вся суета вокруг и в том числе наше вторжение, для него не более чем досадное недоразумение, которое вполне может потерпеть до завершения обеда.

Оторвав взгляд от тарелки и подняв таки глаза на нас, он отложил приборы, взял со стола салфетку, промакнул ею губы, и наконец соизволил изречь:

— Полагаю, господа, конструктивного диалога у вас не выйдет? — и не успели бойцы прореагировать на данную реплику, как по комнате вдруг прокатилась ледяная волна. Визуально это выразилось в том, что для них всех как будто кукловод бросил ниточки разом, так безвольно осели тела. — О! — он выразительно на меня посмотрел. — Кажется это будет интересно.

Здесь я уже вырвал инициативу, нагло пододвинув себе стул поближе к столу, и усевшись прямо напротив него. Глухо стукнул легший на массивную столешницу револьвер.

— Надеюсь не возражаете, если мы немного пообщаемся?

— Занятно, — он побарабанил пальцами по столешнице, — Я то, грешным делом, подумал что вы здесь исключительно в роли тарана, так сказать. Очень интересно. Не ошибусь, если предположу, что вы тот самый неучтенный фактор, который подвел под монастырь все перспективы Ордена здесь?

— Вроде того, — слегка склоняю голову в знак согласия, — А вы, стало быть, местный идеолог этого нелогичного образования?

Тот только хмыкнул, подняв бровь. Задумчиво взял в руки бокал, поболтав остатки вина, и так и не отпив, поставил его обратно на стол.

— Почему же нелогичного? Посудите сами — мы опираемся на чаяния и надежды самого широкого слоя населения. Понятно, что облагодетельствовать всех мы не можем, но задать общее направление, почему нет?

Я только скептически осведомился:

— Не задумывались, почему у вас так плохо с общим положением дел?

Мой оппонент лишь отмахнулся.

— Период становления. Потихоньку утрясется.

— А где же безошибочность Пророка и доказательства верности выбранного пути?

— Не иронизируйте, сударь. Плебсу необходима идеология и твердая рука. Вот увидите, мы еще объединим весь мир!

— Зачем?

Такой просто вопрос, но на него так сложно ответить. Ведь этот товарищ явно не верил в святость своего предводителя, да и на путь Ордена ступил лишь для достижения своих целей. Как я сильно подозреваю — далеких от альтруизма, что он и подтвердил.

— Видите ли. Жаль, не знаю вашего имени. — он сделал паузу, предполагая, что я ею воспользуюсь чтобы представиться, но немного обманулся в ожиданиях, — так вот, в мире много несправедливости. Одни тиранят и эксплуатируют других, с тем чтобы самим так же быть тиранимыми и эксплуатируемыми. Мы это упрощаем. Полностью избежать такого положения дел не получится, но Орден старается свести число таких высокородных к минимуму.

— В число которых, вы разумеется включили и себя?

Тху-Чен только развел руками, демонстрируя, что мол виноват, но как же иначе?

— Не хотелось бы вас расстраивать, сударь, но ваша затея обречена на провал. Да, вам будут удаваться отдельные дела, если вы бросите на них все свое внимание. Но то, что останется вне его — будет разваливаться. И вам придется увеличивать и увеличивать штат проверяющих и контролирующих. Затем штат тех, кто будет проверять проверяющих. Вы будете наращивать вооруженные силы, опираясь на них, даже достигнете какой-никакой безопасности, но крах придет не снаружи. Он грянет изнутри. А все потому, что вы повторяете системную ошибку — пытаетесь завязать на себя вообще все. Да, это дает вам огромную власть, но… впрочем не буду вас расстраивать раньше времени. Наслаждайтесь жизнью, быть может что вам удастся эта затея… — и уже глуше, практически себе под нос, — должна же она хоть раз сработать?

А в следующее мгновение мы ударили. Он швырнул в меня поочередно пару каких-то заклятий, рассыпавшихся брызгами, что по видимому основательно его удивило, а я в ответ использовал револьвер. Всегда говорил, что это не только шесть метких выстрелов, но и один удачный бросок. Да, в пули бы вложить энергии можно было бы много больше, позволяй их вес подобное, но и револьвер сгодился. В полете на его поверхности начали проступать руны, которые я долго вспоминал и вытравил в последний момент, выпуская оружие уже из руки. Все же смерть и тлен вполне годятся и на роль созидания. Надо просто взять что-то и, следуя заветам великих, отсечь лишнее. Практически беспрепятственно он преодолел щит и в панике Тху-Чен ударил последим, самым примитивным средством — телекинетической волной, которая смела стол, едва не расколотив его в щепу, отшвырнула меня, предварительно нафаршировав столовыми приборами. А вот тот коктейль, что я вбил в револьвер, сработал, разметав последнего аристократа Авольсы клочьями по всей комнате.

Подняться мне так и не удалось. Ирония судьбы, избежать удара могущественных заклятий направленных на творения местного демонического мира, только для того чтобы быть нашпигованным банальным столовым серебром. Никакого жжения, прохлады или каких-либо ощущений. Их и раньше то было небогато, но теперь я не чувствовал вообще ничего. Даже попытка пошевелить хоть чем-нибудь оказалась принципиально провальной. Единственное, что мне оставалось — любоваться картинами разрухи произведенной в кабинете и наслаждаться истеканием энергии из моего бренного тела, не в силах никак тому помешать. Да вот Седоусый, имени которого я так и не спросил, смотрит на меня укоряющим взглядом, неестественно вывернув шею. Похоже, что на тот свет я отправляюсь в душевной компании. И так эта мысль меня развеселила, что я рассмеялся, дребезжа дырявым нагрудником о сервиз, во всяком случае, это единственное что я пока могу делать, да и то, лишь благодаря тому, что это плетение было наложено давно и пока не требует подпитки.

Спустя семь лет.

Представительный мужчина в солидном камзоле, строгого темно-зеленого сукна поднимался по лестнице Сената. Наметившийся животик пока скрывался удачным покроем, но он подумывал о построении на заднем дворе небольшой тренировочной площадки, иначе совсем уж потеряет форму. Хотя в последнее время дел становилось все больше, а времени на их разгребание по прежнему оставалось столько же. Сегодня он планировал освободиться пораньше и уделить немного времени своей жене и ребенку, тем более что заседание обещало быть совершенно неутомительным.

— Простите, сударь, О'Бурони, Вас ждут у второго подъезда. — протараторил малец-посыльный, в штанах от комбинезона не по размеру, надетом на голое тело и лихо заломленном картузе поверх чумазой мордашки.

Мужчина сдержанно поблагодарил пацаненка, наградив за старания мелкой монетой. Сам же направился в сторону второго подъезда, по сути — черного хода в здание Сената. Так бесцеремонно его вызывать мог лишь один человек, с которым они издавна общались достаточно тесно. Пройдя по аллее, плавно огибающей здание, данный солидный джентльмен вошел во внутренний дворик, где и остановился, неспешно осматривая пространство. Несмотря на высокий статус учреждения, здесь наблюдалась традиционная безалаберность, присущая любому государственному образованию. Все, что вроде как отслужило свой срок стаскивалось в самый дальний и темный угол, поскольку просто взять и выбросить даже откровенно негодную вещь не получалось, покуда она числилась на балансе. Снимать же ее — это процедура сродни борьбе с гидрой, ибо подписание одной бумажки порождало необходимость заверения ее еще в трех кабинетах. Так, помаленьку и копилось барахло в кладовках и на заднем дворе до какого-нибудь объявленного месячника по борьбе с мусором, когда все скопившееся торжественно приносилось в жертву чему-нибудь. Плану, рейтингу или просто как дань моде. Более менее свободной от вездесущего хлама был лишь пятачок в центре дворика, который по мере сил освобождали от мусора на случай ежели какой-либо деятель соизволит прибыть в Сенат или покинуть его не слишком афишируя данный факт, хотя он припоминал, что желтая пресса писала о том, что через второй подъезд прибывают заказанные сенаторами дамы легкого поведения и там же убирают тела неугодных, расправы над которыми чинятся прямо в здании Сената. Впрочем, всерьез эти записки не воспринимал даже охочий до сенсаций люд. И вот на этом самом месте его ждала новомодная самобеглая коляска, принесенная в дар гномами, в рамках программы обмена опытом, заключенной пару лет назад.