Идущая - Капшина Мария - Страница 99

— Храм Тиарсе?.. — она выглядела так, словно Нанжин огрел-таки её своим посохом по голове.

— Тот, о котором говорится в легендах. Который, по легендам, стоит в столице Алирона, легендарной страны легендарных эльфов. Если эльфы существуют и если храм стоит, то это единственное место, где на такие вопросы можно получить ответ.

— Есть… — медленно сказала Реана. — И храм, и Алирон… И дорога туда… Ррагэ! Как же я сама…

Она посмотрела на Мастера. Тот наблюдал с прежним академическим интересом.

— Ты и в самом деле пыталась завоевать эльфов?

— Пыталась. Да уж, — она издала странный гортанный звук. — Было дело. Дурдом! Неужели я туда снова попрусь? Охх. Вот уж мне будут рады!..

— Ещё один совет, — Нанжин отпил глоток чая. — Не отправляйся туда сразу же. Насколько я понимаю, это на север и через горы, — он отставил чашку, неспешно, полюбовался тем, как свечной свет впитывается, теряясь, в темную глину. — Подожди хотя бы четвертой луны.

Реана открыла рот. Закрыла. Похоже, Нанжин вывесил табличку: "ушёл в себя, назад не ждите". Встала, молча наклонила голову в рудиментарном поклоне, повернулась и вышла.

Она осталась в Арнере. Отыскала себе какую-то каморку на западной окраине Левого города. Не самый фешенебельный район: там ютились все, у кого не хватало денег на приличное жилье. Реану это не особо смущало, потому что гигиена здесь даже на окраинах стояла на несколько порядков выше, чем в той же Арне. В Арне её просто не было. Здесь же по улицам можно было ходить без омерзения. Ну, если глядеть, куда ставишь ногу.

Занялась Реана, разумеется, медицинской практикой. И зарабатывала неплохо — по крайней мере, на жилье и еду хватало. В городе новости разлетались быстро. О новой лекарке заговорили после того, как она, где-то в начале первой весенней луны, перехватила из-под носа у десятка солдат из святого воинства какого-то удиравшего со всех ног парня, обвинённого в святотатстве. Приволокла его в храм, заставила Мастера Нанжина провести обряд суда Тиарсе и неделю потом отругивалась от местного разлива "охотников" за еретиками, доказывая, что сама Белая вынесла решение о невиновности обвиняемого. Внешне Нанжин воспринял появление святотатца в храме совершенно спокойно, однако все свои мысли на этот счет потом высказал Реане. Она возмущённо напомнила, что долг Мастера в храме Весов — следить за справедливостью, и вообще не фиг лебезить перед Ксондаком. Впрочем, выбора у Нанжина не оставалось: "тёмная лекарка" к тому времени настолько была известна в городе, что сумела убедить толпу, и так не слишком жаловавшую "охотников", что суд Тиарсе — идеальный выход. В Арнере помнили, что Арнакия — свободное государство, и никакие правители, помимо Вечных и выборных в Совете, ей не указ. Так что "охотникам" пришлось убраться восвояси, а Нанжин смирился, обругав Реану безрассудной девчонкой.

Они виделись ещё пару раз. Нанжин тщетно пытался наставить ведьму на путь осторожности или выставить из Арнера, она же аргументов принципиально не слушала. Она, кажется, совершенно не желала понять, что ставит под удар полгорода. Хрупкое равновесие, для которого Нанжин так долго трудился, трещало и раскачивалось хуже маятника. Ведьма и в самом деле разрушала всё, к чему прикасалась. Страшнее всего было то, что она глубоко верила в свою правоту. Ей терять было нечего, над ней висело предсказание скорой смерти, о котором ведьма и сама знала, и она не тратила времени на страх, рассуждения, осмотрительность… При всём том, она была, несомненно, умна, и её слушала не только городская беднота, но и ремесленники — кроме цеховой верхушки, разумеется. Кто-то наверняка догадывался, кто эта девчонка с тёмным лицом.

В середине третьей луны Ксондак от лица церкви официально объявил Реану Безумную еретичкой, ведьмой и первым врагом Вечных, цитируя Тхэама Проповедника и многочисленные предсказания о конце света. И угрожая за укрывательство отлучением и анафемой, не говоря уж о прочих санкциях вроде повешения. К угрозам он прибавил обещание полного отпущения грехов и круглой суммы в сто золотых за мертвую ведьму. Шегдар Кадарский в ответ предложил сто пятьдесят за живую, вызвав у Нанжина усмешку. Южный император по-прежнему хотел заполучить живьём это мощное оружие о двух ногах и несносном нраве. Но Арнер не спешил выдавать ведьму. Люди видели возможность наплевать в лицо Кадару, и с явственным удовольствием этой возможностью пользовались. Не потому, что они отличались такой уж смелостью и гордостью. Просто Кадару сейчас было не до гудящего Арнера. Дазаранские купцы, давно уже возмущавшиеся низкими ценами, какие Кадар предлагал за их драгоценный кедр, благовония и камни, расшатали и смели аргументацию властей — и добились снаряжения флота на Форбос, чтобы выбить с него кадарский флот и получить свободный доступ во Внутреннее море и к портам Занги, Рикола и Лаолия. Почти в то же время прошла коронация Раира по лаолийскому обряду в торенском храме Оа с последовавшим объявлением прав короля Лаолия Раира ол Истаилле на имперский трон. Войска Кадара подтянулись к Форбосу в полнолуние четвёртой луны и увязли там. Пользуясь этим, южные зангские города захватили Тангерт и Рздагот. Но это было позже, в самом конце четвёртой луны. А пока ведьма бродила по Арнеру и окрестностям, высказывала крамолу и находила общий язык с местными. Она нашла подходы даже к ачаро храма. С некоторыми, как с Кёдзаном, например, даже общалась более-менее регулярно. Впрочем, с Нанжином тоже. Мастер не оставил попытки вбить в её голову осторожность и… И в любом случае, пока она в городе, почему бы не поспорить с собеседником, чье мнение диаметрально противоположно твоему? Ведьма имела своё суждение, не совпадавшее со мнением Мастера, но странность заключалась в том, что оно точно так же не совпадало вовсе ни с одним из существующих мнений. Мастер подумал как-то, что позиция ведьмы похожа на его собственную: не противоположно какому-то курсу и не совершенно в стороне от него, а именно перпендикулярно. Поэтому беседы — на философские темы, к примеру, — выходили занятными. О прогрессе, например. Когда Нанжин упомянул, что появление Империи явилось большим шагом вперед, Реана резко не согласилась. Такая реакция была нормальной, ибо слово "прогресс" есть слово еретическое: оно допускает, что мир не является неизменным. Но странно оказалось видеть, что несогласие это относится не к идее изменчивости мира, как следовало бы ожидать, а к оценке Империи…

— Тоже мне, прогресс, — скептически хмыкнула Реана. — До Империи, небось, ученых не обвиняли в ереси, и не вешали во славу Тиарсе. И на чужие религии запрета не устанавливали. Это — прогресс, когда каждый клочок земли, успевший обзавестись пантеоном и правительством, объявляет всех остальных нелюдями? Это прогресс, когда толпа при виде инакого кидается в атаку, забыв обо всем — только бы разорвать в клочья?

— Да. Да, это прогресс, — повторил он, видя лицо Реаны. — Оборотная сторона прогресса. В древности "инаких", как говоришь ты, оставляли в спокойствии не из уважения к чужому мнению. Из боязни. Мы боялись всего неведомого, не допуская даже мысли о том, что с неведомым возможно бороться. Коли доказана его слабость — это вопрос отдельный. Но действует аксиома: сильный прав. И потому, если Ррагэ силен, то следует приносить ему жертвы, ублажать его, переманивать на свою сторону. С появлением Империи люди начали понимать свою силу. И тогда на первый план вышла другая идея: со злом можно бороться. Возможно бороться даже с тем, кто сильнее. И потому Ррагэ объявлен врагом. Потому его проклинают и оскорбляют вместо того, чтобы убивать во славу его людей на древних алтарях. Если бы ты, ведьма, перенеслась в те времена, когда Империя ещё не рождалась, тебя не стали бы убивать, за тобой не вздумали бы охотиться. Тебя бы почитали и приносили бы тебе дары. Но не потому, что поняли бы тебя. Никто не стал бы слушать твоих слов, но, поняв, что ты сильна, люди приняли бы это как должное, смиряясь с твоею властью. Отнюдь не соглашаясь с тобой, но попросту подчиняясь силе для того, чтобы выжить. Вот и поразмысли, что лучше. А условности суть другая сторона того же. Пока прав сильный, нет нужды разграничивать мир заранее. Теперь, когда люди ищут новые истины, им трудно: потому что начинать трудно всегда. И они запирают мир в границы, в рамки, подгоняют под застывшие формы — потому что иначе им не найти, кто прав, а кто виноват.