Идущая - Капшина Мария - Страница 125

В ежеутреннем предложении сдаться наметилась очередная перемена. Первая пришлась где-то день на десятый после Порога полудня, когда Шегдар предложил выдать Лаолийца в обмен на снятие осады. Задумался город над предложением или нет — из-под стен видно было плохо. Зато хорошо слышались выкрики в поддержку Ведоирре и весёлая замысловатая ругань в адрес наглых южан. Под конец первой луны после Порога ситуация поменялась. И Шегдар выдвинул новые условия.

Хоть тот и держался, как всегда, со всем возможным почтением, Раир прекрасно знал, каким упёртым может быть лорд Нохо, граф ол Лезон.

— Ваше Величество, нам действительно разумнее уступить.

— Ол Лезон! — почти с возмущением отреагировал Раир. Граф не шевельнулся.

— Подумайте, Ваше Величество. Что ещё нам остаётся? Единственная надежда была на зангский флот — и где он? Или вы рассчитываете продержать оборону до той поры, когда союзники соберут новый?

— Ситуация ещё не настолько безнадёжна, — безнадёжно сказал Раир. Заноту — и то проще переспорить.

— А когда она будет "настолько"? Когда вся наша армия пойдёт на дно священной реки, как флот Занги?

— Эрлони не так просто взять. Нам хватит припасов хоть до весны! А штурмом Дракон ничего не добьётся.

— У вас есть план, или вы просто не хотите признавать очевидное? — позволил себе откровенную дерзость ол Лезон.

— Хэноар! Да, у меня есть план! Ждать невыгодно не только нам, но и Шегдару! Окрестные села вычистил почти полностью ещё ол Жернайра, готовясь к осаде! Они не смогут кормить кадарскую армию достаточно долго. И нам не придётся сидеть до весны — под конец осени можно будет дать решающее сражение и…

— И славно погибнуть от пятикратно превосходящих сил противника.

— Победа возможна.

— Возможна. Но не с людьми, которые возненавидят вас уже концу первой осенней луны.

Ол Лезон прикрыл глаза веками; когда не видишь его глаз, кажется, что более слабого, нерешительного и безвольного человека не отыскать. Такая уж у графа внешность. "Ему бы ол Каехо быть, а не ол Лезоном: старый герцогский род не признаёт никаких цветов, кроме оттенков серого…" Слушать, как тебе доказывают твою умственную несостоятельность — удовольствие на любителя. Раир любителем не был. Но слушал, потому что ол Лезон не замолчит, пока не выскажется. И потому, что старый знакомый слишком часто прав…

— Без осенней ярмарки четверть города вымрет за одну луну сразу после недели костров, — ровно продолжал граф. — Тэрко запас продовольствия довольно для армии, но не для горожан.

— Но я же дал слово, что хлеб станут раздавать всем!

— Они верят вам сейчас, но до конца осени успеют передумать. Дворяне Арны не позволят вам выиграть так просто.

— У меня ещё есть время. И продавать своих людей я не стану.

— У нас нет времени. А вассальной присяги она вам, насколько я помню, не приносила. Следовательно, перед Вечными вы не отвечаете за неё, равно как и перед людьми.

— Реан, слыхала новость? Шегдар обещает снять осаду в обмен на твою душу!

— Глупость какая! Ну откуда у меня душа?

Расправившись с объединённым лаолийским и северным зангским флотом, армада Кадара направилась не на юг, как ожидал и надеялся Раир, а к Эрлони. Надежда была не вполне необоснованной: Форбос в очередной раз перешёл из рук в руки (на этот раз — дазаранские), и представилась очень удобная возможность вернуть Кадару острова, разбив ослабленный флот-победитель. Но Шегдар определённо предпочёл сперва разобраться с главной проблемой — Древней столицей.

До заката оставалось немногим больше часа. Реана, вместо того, чтобы спать, лунатически бродила по городу. Вначале она пыталась гулять сознательно, однако как-то неожиданно вышла к храму Таго. Отвернулась, избегая смотреть на широкие ступени с попрошайками по сторонам, на распахнутые тяжёлые двери, на неровную щель переулка, которую стало можно разглядеть позади храма, когда Реана почти прошла уже мимо здания.

Ритм собственных шагов действовал гипнотически. Тени удлинились и загустели, и это было единственным признаком, по которому Реана могла понять, что бродит уже довольно долго.

Когда она осознанно огляделась, то обнаружила себя сворачивающей вправо с Серпного переулка — в дверь. Дверь эта с внешней стороны выглядела обычным чёрным ходом: глубокий проём, толстые, небрежно обструганные некрашеные доски, знак Кеила на притолоке. Петли не скрипнули, Реана свободно вошла — подумав только: "Что я делаю?.." За дверью был коридор, узёхонький, с почерневшей побелкой на стенах, с высоким потолком и с ярким, вытянутым вертикально прямоугольником света в десятке метров впереди. Реана, придерживая край рубашки, чтобы не цеплять грязных стен, шла вперёд, похрустывая щебёнкой под ногами и сохраняя совершенно невозмутимый вид. Свет от низкого солнца косо падал снаружи на правую стену, отсекая неровный кусок. На этой границе Реана помедлила секунду… шагнула два раза, закрыв глаза. Представила пустырь. Открыла глаза. Точно. Глубоко вздохнула и пошла наискосок, как тысячи раз прежде, вброд по густой траве, которую так и не смогли вытоптать ни козы, ни ребятня… И земля-то дряненькая, глинистая, но воды вдоволь — и бурьян буял, сочный, изумрудный. Перехлёстывал через крыльцо полусгнившего сарая слева, наполовину скрывал сидящего на бревне старичка с бородкой точь-в-точь козлиной, из-под старой яблони приглядывающего за своим стадом в три козьих ехидных головы; с хрустом ломался под палками двух мальчишек (лет десять на двоих), скакавших дальше и правее, возле полуосыпавшейся саманной стены. Метрах в ста пятидесяти впереди и слева темнел камыш. Ещё дальше вперёд по той же стороне — рыжая от лишайника стена, во младенчестве Эрлони охранявшая северо-западную границу города. Туда, наискось через пустырь, за стену — домой.

В дальнем правом углу, где два крепких забора сходятся углом, оставляя щель в полметра, — невидимый за слежавшейся грудой глинистой земли ход в квартал углежогов. Из того угла, от старых ям с закаменевшими от сажи стенками, и сейчас тянет тяжёлым дымом.

Домой… Я окончательно спятила…

Она потрогала рукоять ножа на запястье.

Настил начинался прямо перед камышом: обойти заросли слева — и к настилу ведёт узкий мостик в два бревна с перильцами под одну руку; каменные опоры блёклыми, битыми боками проглядывают сквозь камыш, а дальше вправо, невидимая отсюда за крепкими стеблями, рыжеет стена между пустырём и обрывом. И слышно воду. Ушами — и носом: запах арнского течения, крови Центральной равнины. Слабый запах рыбы. Ноздри Реаны расширились и снова сжались: этот запах она забыла. Рыбный запах, который пропитывал все кварталы Нижнего города — особенно Собачницы, — непроходящий запах.

Сухое дерево упруго ложилось под мягкие шаги, поднималось слепыми стенами и заборами по сторонам. Широких вторых этажей и балконов здесь не было: несущие стены в большинстве домишек не выдержали бы такой нагрузки. В большинстве мест такой нагрузки недолго бы выдержал и сам настил, куда менее прочный, чем опоры, держащие его.

Дальше — стали изредка появляться дыры, обрывавшиеся надломленными досками прямо к воде. Не всегда достаточно маленькие, чтобы их можно было обойти в узком переулке; из-за одной особенно широкой Реане пришлось вернуться и поискать обходной путь. Уже темнело, когда она добралась.

Каменный пол сохранился, но дерево не так долговечно, и остатки стен только кое-где поднимались на полметра. Странно. Каменный фундамент — слишком большая редкость, чтобы его не попытались застроить в этом районе подгнивших мостовых…

Она подошла ближе. Пытались. И застраивали. Вероятно, даже не раз. Внутренние стены прежде располагались иначе. А последняя постройка сгорела. Судя по остаткам, не раньше, чем в начале весны.

Реана шагнула внутрь, в очерченный недогорелыми стенам контур. Бездумно провела ладонью по обугленному дереву.