Гонка за горизонт (СИ) - Бриз Илья - Страница 23

Левый поворот на восьмидесяти, и я влетаю в туман. Теперь иду только на режиме. Только так, практически не видя серого асфальтового полотна трассы уже в двадцати метрах впереди, можно мчаться на двухстах сорока на короткой прямой зная, что вот сейчас будет крутая правая "шпилька", и, не видя ее, точно в нужный момент начать торможение, двигаясь по самой выгодной траектории.

А вот сегодня я не устану, как обычно, от слишком долгого удержания режима. Поможет мне в этом мое недавнее открытие – пограничное состояние. Это и не ЗНАНИЕ, и не отсутствие его. Что-то среднее, промежуточное. Можно обозвать и дежурным режимом. ЗНАНИЕ из него можно включить немедленно, через какие-то тысячные доли секунды и, когда оно уже не сверхнеобходимо, опять выскользнуть на самую границу основного режима. Но вот в этом пограничном состоянии я совершенно не устаю. А держать его могу практически постоянно.

Поворот почти закончен. Теперь очень важно не упустить момент начала разгона. Начнешь раньше – не впишешься в траекторию и вылетишь с трассы. Опоздаешь – потеря времени. Вроде бы мелочи, но из них складывается скорость. Сейчас и вообще сегодня у меня все получилось. Отыграл еще четыре десятых секунды на круге от моего вчерашнего времени. Назвать кому из постоянных пользователей автодрома мой результат для этого класса машин – никто не поверит. Рекорд трассы улучшен на целых девятнадцать секунд. У меня еще есть маленький резерв. Если очень постараться, то можно вырвать еще почти секунду-другую. Но, честно говоря, я не вижу в этом уже никакого смысла. На конкретно этом автодроме мне на официальных соревнованиях выступать не придется. Да и машина для меня все-таки слабовата. Пора уже пересаживаться на настоящий болид "Формулы один".

Пройдя финишную прямую, отпускаю педаль газа вообще. Выкат с двухсот километров в час просто очень большой. Пусть карбоновые диски тормозов остынут. Сегодня они хорошо поработали. А вот сами тормозные колодки пора менять. Не очень-то они рассчитаны на такую бешеную нагрузку. Я, наконец-то, научился чувствовать не только возможности машины, но и ее техническое состояние. Как? Честно говоря, сам не особо понимаю. Чем-то это напоминает, как говорит тот же Коля Воронов, "прокачать на косвенных". То есть мизерные, почти незаметные изменения в поведении автомобиля, позволяют моему подсознанию, работающему как вычислительная машина, когда включен режим ЗНАНИЯ, проанализировать и определить что с моей техникой хорошо, а что и не очень.

Все-таки интерес Федоровича к дедовым бумагам меня несколько напрягает. Уже несколько раз замечал, как во время обычного разговора вроде бы на совершенно другую тему, он тонко, исподволь подводит к необходимости пусть не сейчас, но позже передать всю документацию по проекту "Шулер" надежным людям для доведения работ до успешного завершения. Профессионал, а не понимает, что тем самым стремительно возрастает риск попадания информации в руки врагов здесь или за границей. Врагов? А ведь действительно, все эти Прохоровы, Пономари и им подобные, включая насквозь коррумпированную власть в моей стране – мои личные враги. Не знаю, когда и как это произошло, хорошо это или плохо, но факт есть факт. Давил и буду давить их и им подобных при первой возможности. Впрочем, сейчас не об этом. Страшно даже представить, что будет, если средство попадет в их руки.

Даже не дорабатывая дедов препарат, используют для экспериментов на рабах – враки, что сегодня таковых в том или ином виде не существует. Убьют без зазренья совести девяносто пять процентов, но один из двадцати выживет. Выживет и когда-нибудь достанет мою бренную тушку. А оно мне надо?

Выделил время, сгонял на дачу, легко оторвавшись от охраны и посоветовав ей по сотовому не нервничать, вскрыл тайник и два часа сначала сортировал документацию, выделяя самое важное, затем все нужное загонял в свою память. Большой костер из бумаг проекта получился. Напоследок раздавил оставшиеся ампулы и тщательно перемешал с золой.

А когда Федорович опять начал подводить разговор к этой теме, выложил ему:

– Все, нет больше никакой документации проекта "Шулер", сожжена. Дед копии бумаг ликвидировал еще при жизни.

– Ты уничтожил весь многолетний труд Стрельникова старшего и его коллектива? – в его глазах было огромное удивление и… обида.

– Ни в коем случае. Все самое главное содержится здесь, – я постучал себя пальцем по лбу. – Но вспомнить эту информацию я могу только под режимом.

Он задумался, потом поднял голову и, посмотрев прямо в глаза, констатировал:

– Просто так не отдашь. А если тебя будут шантажировать близкими? – вслух произнести имя сестренки Федорович не осмелился. Видимо его самого очень пугала мысль, что кто-то может нанести вред Настене.

– Ну, Вадим, если дойдет до такого… Это означает мало того что у нас очень серьезная протечка… Нет, это будет значить, что мы все окончательно проиграли. Даже думать об этом варианте не хочу! – теперь уже я взглянул ему в глаза. – Просто остановлю сердце – под режимом я и это могу.

Больше к разговору на эту тему мы никогда не возвращались.

– Когда начнем, Вадим? – я задаю этот вопрос Федоровичу уже не в первый раз. А он всегда говорит: "рано". Но вот сегодня он меня удивил:

– Скоро. Но, сначала, давай-ка поговорим.

Мы сидим в его кабинете на Литейном. В "Большом доме",[17] как говорят у нас в Питере. Иногда еще могут добавить: "из его подвалов Колыму и Магадан хорошо видно". Построен он по инициативе самого Сергея Мироновича Кирова в начале тридцатых годов на месте сожженного в семнадцатом здания Окружного суда. В этом кабинете я уже не в первый раз. Однажды Федорович привел меня сюда, положил передо мной чистый лист бумаги, авторучку и продиктовал текст добровольного согласия работать на Федеральную Службу Безопасности Российской Федерации.

– Нет, денег тебе за эту работу официально платить никто не будет. И в штатах ты числиться не будешь. И удостоверения никакого не получишь. Но, при наличии этой бумажки, мне немного проще будет тебя прикрывать. Так что гордись, – он улыбнулся, – ты теперь законно работаешь на благо своей державы. И не делай такое лицо.

Я, в тот раз, жестами, приложив одну ладонь к уху, а указательный палец другой к губам, спросил о микрофонах. Вадим усмехнулся:

– Не умножай сущности. Этот кабинет прослушать невозможно. Мало того, что пассивная защита стоит, так еще и генераторы помех все здание прикрывают.

А сегодня:

– Знаешь, из-за чего меня достаточно часто в последнее время в Москву вызывают? Именно по поводу твоей персоны. Точнее – нашей деятельности вокруг тебя.

– Засекли?

Он усмехнулся:

– Нет. Просто кое-кто уловил определенные изменения в криминальной обстановке питерского бизнеса. Уловил и заинтересовался.

– И кто же это такой вумный как вутка? – попробовал съязвить я.

– Это, между прочим, отнюдь не смешно, – сейчас Федорович был серьезен, – Внешняя разведка. Хорошо, хоть директору конторы не доложили. Не любят его у нас. Его же собственные замы и ближайшие подчиненные не любят.

– Продался? – кратковременные включения режима позволяют ловить в интонациях достаточно тонкие намеки.

Он помолчал, критически глядя на меня. Потом все-таки сказал:

– Возможно. И не только. Но сейчас не это главное. Важнее, что мы заинтересовали очень серьезных людей. А проверить их и привлечь к нашей работе у нас нет никакой реальной возможности. Во всяком случае – не сейчас.

– Это в том варианте, если они годятся. А если нет? – ввернул я.

– Именно. Тем более… – он пристально взглянул мне в глаза. Да что за день сегодня такой? Гляделки за гляделками! – Тем более что убрать этих серьезных людей мы не можем. Да и рано. Поэтому придется немного форсировать операцию прикрытия.