Джура - Тушкан Георгий Павлович - Страница 152

Басмачи захохотали. Биби и Айше побежали к двери, другие женщины бросились за ними. Один из басмачей загородил дверь. – А ты чего, старуха, гремишь костями? Тебя-то мы не тронем, клянусь моей рыжей бородой! – с хохотом крикнул Рыжебородый. Басмачи, смеясь, обступили женщин. Биби сверкнула глазами и опустила руку за пояс, где торчала рукоятка ножа. Женщины смотрели на Зейнеб, ожидая приказаний. Зейнеб не двинулась с места. Она много пережила у Тагая и ничего не боялась.

– Садитесь. Что вскочили? Разве гости так ведут себя? – сказала она, улыбаясь. – Мы напоим вас, дорогие гости, айраном, а потом повеселимся.

Она быстро прошла в темный угол и принесла к костру бурдюк с айраном.

– Пейте на здоровье! – сказала она, поднося Рыжебородому большую деревянную пиалу, наполненную до краев. – Что-то горчит айран, – сказал Рыжебородый. – Это так кажется, – ответила Зейнеб, наливая другому. – Танцуй, Биби, танцуй! Да возьми же бубен, Айше! – И Зейнеб подмигнула.

Старуха взяла бубен, ударила костлявыми пальцами. Биби пустилась в пляс. Остальные женщины испуганно жались друг к другу у костра.

– Устал я сегодня, спать хочу, хозяйки! – сказал Рыжебородый, облокотившись на свой курджум.

Бубен тихо гудел. Костер догорал, и в наступающей темноте раздался храп.

– Эй, каратегинец, сторожить будешь! – пробормотал Рыжебородый, силясь говорить внятно.

Прошла минута… Было тихо. Гости спали. Женщины, сидевшие у костра, быстро пошли к двери, переступая через спящих басмачей. – Куда вы? Назад! – громким шепотом позвала их Зейнеб. – Я всыпала им в айран сонный порошок. Мне его давно, ещё в кишлаке, дала старая Курляуш… Они спят крепко. Берите винтовки, берите курджумы. Мы возьмем себе лошадей, а их свяжем и оттащим за кишлак. Пусть знают, как резать киператиф, басмачи проклятые! Как Зейнеб сказала, так и сделали.

Басмачи, проснувшись, не могли понять, что с ними. Голова болела, тошнило, томила жажда… Солнце жгло. Связанные по рукам и ногам, они лежали у реки, на самом краю обрыва; неверное движение могло стоить им жизни.

Ни оружия, ни лошадей, ни товаров. Халаты и те сняли. – Это красные чертовки, их сразу надо было убить! – злобно ворчал привязанный к камню Рыжебородый. – Они у меня сняли сапоги! – Хорошо еще, что эти пери оставили нам жизнь, – тихо сказал каратегинец. – Что же теперь делать?

– Живы остались – и радуйся! – ответил Рыжебородый. – Не сейчас, так вечером, не ночью, так завтра, не завтра, так послезавтра нас найдут и освободят. Горы кишат людьми. Мы сами разве пошли бы сюда, если бы не зов имама? Нет! Грабили бы в Каратегине. А красных чертовок я разыщу, и страшна будет моя месть!… Напиться бы!… – Рыжебородый облизал сухие, потрескавшиеся губы.

– Ты виноват! Ты старший и должен был знать. Из-за тебя мы, как сурки, попали в капкан! – шептал каратегинец. – Лучше домой. Я ещё не басмач, я никого не убил.

– Ты собираешься домой, как будто это от тебя зависит! Тебе, я вижу, хочется, чтобы твою семью вырезали. Попробуй убеги! С большим трудом освободившись от веревок, басмачи с бранью прошли вниз по течению горной речки.

Тем временем женщины были уже далеко. Они ехали к летней стоянке на лошадях, захваченных у басмачей. Через плечо у каждой висело охотничье ружье, а в руках они держали винтовки. Биби, ни на минуту не смолкая, болтала, передразнивая басмачей. Все смеялись.

Старуха Айше, на ногах которой были сапоги Рыжебородого, весело сказала:

– Легко же мы получили оружие, лошадей и товары! Теперь мы продадим шкуры и опять заработаем.

– Нет, – ответила Зейнеб, – мы – советские люди. Когда басмачей перестреляют, я сама отвезу шкуры в Дараут-Курган и не возьму денег.

– Делай как знаешь, ты у нас джигит, – со вздохом сказала Айше и добавила: – Конечно, ты лучше нас понимаешь, Зейнеб. А я бы все-таки продала шкуры.

Голые скалы громоздились со всех сторон. Вокруг высились склоны угрюмых гор, покрытые камнями, галькой, лишайниками. Кое– где по уступам зеленели небольшие лужайки. Никто не сказал бы, что за одной из таких безрадостных гор зеленеет роща, растут цветы. Здесь, на берегу горячих ключей, приютились летние юрты кишлака Мин-Архар.

Меньше всего ожидал увидеть цветущую долину, скот и людей поднявшийся на вершину горы путник. Он в изнеможении опустился на камень. Он был уже немолод и сильно устал. Его платье было изорвано, ноги обмотаны лохмотьями. Ввалившиеся глаза и впалые щеки говорили о крайнем истощении. Колени дрожали от изнурительного пути.

Неизвестно, сколько времени он просидел бы в полузабытьи, если бы на него не бросился большой одноглазый пес. Путник громко крикнул: боль от клыков пса, вонзившихся в ногу, была нестерпимой.

Крик разнесся далеко по ущелью. Прежде чем путник понял, в чем дело, свора черных собак окружила его, преградив путь. Человек завертелся на одном месте, размахивая зажатым в руке камнем. Резкий окрик заставил его присесть. Собаки, повинуясь приказу, неохотно отошли назад.

– Положи оружие! – раздался из-за камня громкий голос. Путник послушно положил нож на землю, потом размотал длинный матерчатый пояс, обвивавший его талию, вынул замотанный в тряпки револьвер и положил рядом с ножом.

– Иди вниз, – сказал ему кто-то, прятавшийся за камнем. – И если ты попытаешься бежать, то получишь пулю в спину. – Иду, иду! – с готовностью ответил путник и, задыхаясь от волнения, пошел вниз, к юртам.

Споткнувшись, он нечаянно оглянулся и увидел, что за ним идет женщина с винтовкой в руках.

Путник остановился: ему казалось, что голос, который отдавал приказания, принадлежал юноше. Резкий окрик и щелканье затвора заставили его быстро спуститься вниз.

Там его ждали вооруженные женщины.

Еще больше удивился он, когда увидел, что к нему подошла молодая женщина с винтовкой за спиной и револьвером за поясом. В руке она держала камчу.

Пойманный кивнул головой и хлопнул женщину по плечу. В тот же миг его оглушил удар нагайкой.

– Басмач? – резко спросила его женщина.

– Басмач. – Путник утвердительно кивнул головой и, покачнувшись, упал без сознания: неожиданный сильный удар камчой лишил его последних сил.