Джура - Тушкан Георгий Павлович - Страница 100

Кзицкий развернул письмо.

Козубай внимательно следил за выражением лица Кзицкого, но оно было совершенно спокойное. Небрежно скомкав письмо, он бросил его возле очага.

– Ерунда! – сказал, зевая Кзицкий. – Письмо отца к сыну о семейных делах.

Дверь заскрипела, и вошел вестовой Козубая, оставив дверь открытой.

– Что тебе, Джалиль? – спросил его Козубай.

– К тебе дело, – ответил Джалиль, недоверчиво глядя на Кзицкого.

– Говори.

– Начальник, – сказал Джалиль, – все джигиты обижаются. Они говорят, что Кзицкий нарочно послал Ахмеда на верную смерть, потому что Ахмед с ним ссорился. Ахмед хотел обойти засаду басмачей, а Кзицкий послал его прямо. Ахмед так рассердился, как никогда. Он пошел, и его убили в упор из-за камня. – Правильно он говорит? – спросил Козубай Кзицкого. – Да, – ответил Кзицкий, – правда. Я назвал Ахмеда трусом, когда он не захотел идти вперед.

За дверью послышались возбужденные голоса. Все хотели услышать, что скажет сам Кзицкий.

Козубай, прищурив глаза и подняв брови, тихо спросил: – Зачем так сделал?

Кзицкий молчал. Он высокомерно смотрел на толпившихся у дверей членов добротряда.

– Я сам шел рядом с Ахмедом, – спокойно добавил он. Толпа зашумела.

– Эй, Шараф! – позвал Козубай.

– Шараф, Шараф! – раздались голоса.

Шараф вошел, жуя что-то на ходу и вытирая о халат руки. Вслед за ним вошел Джура.

– Кзицкий шел на басмачей рядом с Ахмедом? – спросил Козубай у Шарафа.

Наступила тишина. Кзицкий смотрел в окно. Шараф поспешно проглотил пищу и ответил:

– Шел.

Кзицкий высоко поднял голову и пошел к двери. Все расступились, уступая ему дорогу.

– Расходитесь, – сказал Козубай.

В кибитке у Козубая остался один Джура. Он задумчиво смотрел в огонь и тихо говорил:

– Я думаю, думаю и не понимаю: почему басмачи стреляли в Ахмеда? Почему они не стреляли в Кзицкого? Басмачи, мне говорил сам Ахмед, стреляют сначала в начальника.

Джура подошел к очагу и сел на корточки. Заметив бумажку, брошенную Кзицким, он положил её на угли. Козубай молчал, крепко сжав губы. Джура, горестно склонив голову набок, смотрел на горячие угли и вдруг с удивлением заметил, что на бумаге, которую он бросил в огонь, выступили темные буквы. Край бумаги вспыхнул, но Джура быстро выхватил её из огня.

– Что ты делаешь? – спросил его Козубай.

– Посмотри! – сказал Джура.

Козубай скользнул взглядом по обгоревшей бумаге. – Я знаю это письмо, – сказал он. – Брось на пол и никому о нем не говори. Иди.

Едва только за Джурой закрылась дверь, как Козубай быстро поднял письмо. На листе, покрытом арабскими буквами, ясно выступил латинский шрифт.

Дверь заскрипела. Козубай быстро спрятал письмо за пояс. Вошел Кзицкий и внимательно посмотрел в очаг, возле которого он бросил бумажку.

– Что ищешь? – спросил Козубай.

– Я бросил тут письмо. Курить захотел, а бумаги нет. – Наверно, сгорело. Сядь, поговорим.

– Досадно! – сказал Кзицкий и нервно зашагал по кибитке из угла в угол.

В дверь вошел Муса:

– Басмачи ссорятся. Я их посадил в кибитку и сказал, что если они всего не расскажут, то их расстреляют. Толстый испугался, и я через дымоход слышал, как он уговаривал рябого все рассказать, а рябой говорит: «Молчи».

Козубай вызвал Джалиля и приказал седлать двух лошадей. – Поедем к Ивашко! – сказал он.

Вскоре они уже скакали по направлению к горе Глаз Дракона, но только далеко за полночь разыскали палатку молодого геолога. Козубай был удивлен, встретив Максимова в палатке Ивашко. Юрий Ивашко очень обрадовался гостю.

– Я все выяснил, – сказал Ивашко. – Теперь аксакалы не смогут морочить голову насчет «глаза дракона». На горе пещера с двумя отверстиями. Свет луны отражается в белой кварцевой стене, и тогда «глаз дракона» светится…

– Надеюсь, что ты приехал не на чашку чаю, – сказал Максимов Козубаю. – В чем дело?

– Да вот хотел, чтобы Ивашко мне прочел это письмо. А теперь прочти сам. – Козубай подал Максимову бумажку, найденную у басмачей, и вкратце рассказал все, что произошло. Максимов с интересом прочел письмо и медленно сказал: – По-арабски написана какая-то абракадабра. А молоком по-английски: «Господин Кзицкий. 5.XI. Курбаши*** предупрежден И. 8123». Узнать бы, что это такое?

– Узнаю. – Ноздри Козубая раздулись и побелели, а глаза прищурились.

– А если Кзицкий сбежит, воспользовавшись твоим отсутствием? – Не сбежит.

– Я тоже так думаю. Ведь он не подозревает об этом своем разоблачении?

– Если и подозревает, то точно не знает!

– Я ведь предупреждал тебя: следи за ним лучше, – сказал Максимов. – Впрочем, есть директива всех вольнонаемных в пограничных районах по возможности заменить. Я думаю, скоро и у нас система погранохраны будет во всем такая же, как на западной границе. Ты не слышал ничего нового о курбаши Юсуфе? – Пограничники два раза потрепали его банду, и он или ушел за границу, или бродит где-то в горах.

– «Где-то»! – насмешливо сказал Максимов. – И это говорит начальник добротряда! А я сюда из-за него и приехал. Завтра думал у тебя быть. Надо немедленно разведать горы к югу… Знаешь что, – сказал он после некоторого раздумья, – бери десять человек из моего отряда и поезжай теперь же туда. Я с Федоровым поеду в крепость. Если ничего нового завтра к вечеру не будет, возвращайся обратно. А я пока сам выясню дело с Кзицким. Вы же, молодой человек, – он обернулся к Ивашко, – не задерживайтесь и завтра же уезжайте в Ош или Уч-Курган. А то снег окончательно завалит перевалы, и вам придется здесь зимовать. С перевалами не шутите: там особенно опасны снежные лавины. Ну, какие ещё новости? Говорите скорей, мне некогда! Видимо, очень опасен Кзицкий, твой «помощник», – насмешливо подчеркнул Максимов это слово, обращаясь к Козубаю.

Ивашко впервые видел Максимова таким рассерженным. – Мои захватили двух басмачей. Я не успел их допросить: торопился узнать, что в письме, – ответил Козубай. – Эх, зря я этого сразу не сделал!

– Постараюсь исправить твой промах! – крикнул Максимов, выходя из кибитки.

Приехав в крепость, Максимов решил сейчас же допросить басмачей, чтобы узнать, от кого они привезли письмо Кзицкому, а может быть, и раскрыть смысл двух таинственных строчек, написанных молоком.