Судебные ошибки - Туроу Скотт - Страница 45

— Луиза когда-нибудь говорила вам что-то об Эрно?

— Кто знает? — ответила старуха. — Кто обращал внимание?

— Говорила она о мужчинах?

— О Господи, — сказала миссис Сальвино. — Я ж ее мать. Думаете, я спрашивала Луизу о таких делах?

— Я думаю, спрашивала, — сказала Дарла.

Миссис Сальвино замахнулась наотмашь и зашипела сквозь зубы. Внучка ответила занесенной ладонью, жестом, скорее всего заимствованным у бабушки. Но Дарла улыбалась. Видимо, она любила Нуччу Сальвино гораздо больше, чем готова была признать.

Женевьева продолжала медленно теснить группу к двери. Мюриэл предупредила миссис Сальвино, что репортеры могут пристать к ней с вопросами.

— Мне нечего сказать.

— Они захотят узнать, что вы думаете, — сказала Мюриэл. — Верите ли, что ее убил Эрдаи.

— Может быть, — сказала миссис Сальвино. — Может быть, он, может быть, тот и другой вместе. Не знаю. Она мертва. Вот это я знаю.

— Нам нечего им ответить, — сказала Женевьева.

Мюриэл попрощалась со всеми. Женевьева выходила последней, и Ларри коснулся пальцами ее руки.

— Нам бы очень хотелось еще поговорить с вами.

Женевьева потрясла головой. У нее была приготовлена отговорка. Отъезд на отдых всей семьей. Ежегодно, как только детей распускали на каникулы, они уезжали в Скейджен на месяц.

— Когда уезжаете? — спросила Мюриэл.

— Завтра, — ответила Женевьева. — Рано утром.

— Ну что ж, может, мы наведаемся туда, — сказал Ларри, и Женевьева бросила на него неприязненный взгляд.

Помня о журналистах внизу и понимая тщетность угроз Старчека, Мюриэл распахнула дверь и выпустила Женевьеву. Они с Ларри остались вдвоем.

— Надо бы поехать туда и взять у нее письменные показания, — сказал Ларри. — Она будет изворачиваться, но под присягой вряд ли станет лгать. Только не думаю, что мы вытянем что-то из нее без повестки.

— Я бы не прочь занести в протокол показание о том, что Луиза всегда ненавидела Эрно. Мы должны всеми силами выставлять его лжецом.

— Ты очень неплохо поработала в этом направлении.

Мюриэл приняла этот комплимент с улыбкой, но она знала, что процесса не выиграть одним красноречием. Исход большинства дел бывал предопределен характером судьи или присяжных, и Кентон Харлоу вызывал у нее беспокойство.

— Если он решит, что Эрно заслуживает доверия, — сказала она Старчеку, — я надолго завязну с этим делом. Толмидж считает, что, если оно не кончится скоро, преподобный Блайт может уговорить кого-то принять участие в предварительных выборах.

— Кого-нибудь черного, — сказал Ларри.

— Разумеется, — ответила Мюриэл и досадливо покачала головой при мысли о такой перспективе. Ее не привлекала такая борьба, особенно где ее будут выставлять обвинительницей-расисткой.

— И какой у нас выбор? — спросил Ларри.

— Сам знаешь какой. Выяснить все быстро. И либо смешать Эрно с грязью, либо заявить, что мы напортачили. И как можно быстрее зализать раны.

— Мы ничего не напортачили. Приговоренные к смерти вечно заводят одну и ту же песню. Ромми виновен, Мюриэл, ты это знаешь. Я не запугивал его, чтобы добиться признания. А Эрно пусть себе продолжает твердить свою ерунду про Шангри-Ла.

— Я просто говорю.

— Кроме того, при всем уважении к Толмиджу, если мы не прижучим этого пса, Блайт проделает в твоем теле еще одну дырку. И можешь отменить заказ на предвыборные плакаты.

— Если только дело так пойдет, — незамедлительно ответила Мюриэл. Тон ее был вызывающим, даже надменным, и она увидела, как Ларри сжался. Это напомнило что-то давнее. Мюриэл почувствовала себя виноватой. И может быть, она сказала неправду. Накануне она говорила Ларри, что отказалась бы от прокурорского кресла ради радости стать матерью, и была совершенно откровенна. Но не иметь ничего из того, к чему стремилась? Она хорошо знала себя и понимала, что легко не откажется от борьбы.

— Ларри, Шланг осужден справедливо. Но давай постараемся утопить Эрно. Я свяжусь с Джексоном Эйрзом, попытаюсь поговорить с его племянником. И продолжай работать по линии шайки. «Гангстеры» могли посулить Эрно что-то такое, о чем мы не догадываемся. И постарайся связаться с тем человеком, которого Эрно ранил в баре Айка. Что-то говорит мне, он не поддержит ту чушь о самозащите, на которой стоит Эрдаи.

Ларри понравились эти идеи. Приятно было сознавать, что они снова пришли к согласию.

— Пора выходить к журналистам, — сказала Мюриэл. — Выгляжу я суровой, но справедливой?

Ларри свел большие пальцы, поднял указательные и посмотрел между ними, словно в видоискатель.

— Что-то такое есть.

Она бегло улыбнулась ему.

— Я забыла, Ларри, как приятно работать с тобой.

Открыв дверь, Мюриэл увидела Дарлу, прислонившуюся к косяку. Девушка тут же выпрямилась.

— Я забыла спросить, — сказала она. — Мне хотелось узнать, возможно ли получить назад эту вещь.

— Какую?

Дарла бросила на Мюриэл оскорбительный, подростковый взгляд, словно та была непроходимой тупицей.

— Камею. Принадлежавшую матери. Она среди улик, так ведь? Мистер Мольто сказал, что мы не сможем забрать ее, пока дело не завершится окончательно. Но понимаете, мы ждали так долго, и я просто интересуюсь, потому что...

Несмотря на всю свою боевитость, Дарла заметно растерялась и не могла произнести ни слова.

Но Мюриэл не требовалось объяснений. Дарла считала камею своей по праву. Камея связывала ее с матерью, внутри находился ее собственный снимок, сделанный в первые минуты жизни, который Луиза буквально носила на сердце. Из-за девушки Мюриэл внезапно ощутила ярость и бессилие. Прошло десять лет, а закон при всех его благородных целях и неуклюжей работе даже не позволял осиротевшей девочке коснуться своего самого драгоценного наследства.

Мюриэл на секунду обняла Дарлу, пообещала быстро разобраться и направилась к лифтам, стараясь вновь обрести спокойствие. Ярость перед телекамерами не нужна. Но Мюриэл была довольна разговором с Дарлой, возможностью вновь ощутить заботу и решимость. Хватит играть в солдат и индейцев. Хватит адвокатов, выскакивающих из леса на защиту Шланга с криком «Ура!». Хватит лишать справедливости и покоя тех, кто их заслуживает. Развязка слишком уж затянулась — для дела, для адвокатства и для самого Ромми Гэндолфа.

20

13 июня 2001 года

Сьюзен

Едва заседание окончилось, Джиллиан поднялась со своего места в последнем ряду и устремилась к двери. Когда она уже шла по коридору, отрывисто постукивая низкими каблуками, сзади ее окликнули. Стюарт Дубинский, давно работающий в «Трибюн» судебным репортером, подбежал к ней, запыхавшись от этого усилия. Мало кого на свете ей меньше всего хотелось бы видеть.

Войдя в судебный зал, Джиллиан подвергалась риску такой встречи и, понимая это, не раз приказывала себе уйти. Однако покуда Эрно не произнес последнего слова, она словно бы не могла подняться с сиденья. Что заставляло ее оставаться, а не уйти? У нее было множество ошибок, в которых следовало раскаиваться. Тысячи. Почему же она так сосредоточилась на этой? Она тщательно просматривала газету утром и даже накануне вечером, сидя перед телевизором под громкий храп Даффи. Она была захвачена этим делом, как в тот день, когда ездила с Артуром в Редьярд. Опять муки совести? Однако больше она себя не обманывала. Если в зале и раскрывалась какая-то правда, это была в некотором смысле правда о ней.

Всегда толстый Дубинский стал свиноподобным. Лицо его, много лет знакомое ей, оставалось узнаваемым, но заплыло жиром. Стюарта Джиллиан всегда недолюбливала. Он был ненадежным буквально во всех отношениях, вечно опаздывал, иногда вольно обращался с фактами и часто собирал их недозволенным образом. Несколько лет назад его лишили на время журналистского пропуска в здание суда: обнаружили подслушивающим у дверей комнаты, где заседали присяжные.

Джиллиан объяснила Дубинскому в нескольких словах, почему сидела в зале. Однако было ясно, что он видел в ней сторону, которую упустили его конкуренты. Дубинский нашел в кармане пиджака магнитофон. Интуиция подсказывала ей, что если она останется объектом репортажей, то может вскоре потерять работу. Но если оттолкнуть Дубинского, он станет более решительным. Она несколько раз говорила, что ей нужно идти, но Стюарт постоянно обещал, что задаст еще всего один вопрос. Он уже отошел от дела Ромми Гэндолфа и перешел к ее нынешней жизни, о которой Джиллиан не хотелось говорить.