Личный ущерб - Туроу Скотт - Страница 13

Надпись на серебряной табличке на багажнике гласила, что это шестисотая модель. «Самая совершенная». Робби повторил эту фразу несколько раз. Кремовая кожа обивки салона с крошечными отверстиями для воздуха напоминала Ивон туфли, какие она никогда не могла себе позволить, а отделка под темный орех передней части навевала мысли о музее. Но самое большое впечатление на Ивон производила тишина внутри. В этой штуковине то, что находилось снаружи, было действительно снаружи. Тяжелая дверь закрывалась с глухим стуком, как шкатулка с драгоценностями. И Ивон попадала в другой мир.

Фивор купил «мерседес» несколько месяцев назад и до сих пор не пришел в себя от восторга. Не забывал упомянуть ошеломительную сумму, которую за него заплатил, — сто тридцать три тысячи долларов, — совершенно не смущаясь, что автомобиль стоит дороже любого из этих домов с четырьмя спальнями, мимо которых они проезжали. Робби чувствовал себя в элегантном салоне, как в крепости, вернее, в космическом корабле. На обратном пути из судебного округа Гринвуд он мог внезапно свернуть в частную клинику-интернат для престарелых, где содержалась его мать, или посетить Спарки, торговца электронными играми, которые покупал для одного адвоката-референта. Вскоре обнаружилось, что Фивор любит делать покупки. Он помнил обо всех распродажах, знал все экстравагантные брэнды и периодически останавливался у торговых центров. Внимательно осматривал ярко освещенные витрины, покупал кое-что, а затем звонил жене из машины, описывая, что привезет домой. Ну прямо как охотник на крупного зверя!

Фивора знали в каждом судебном округе. Он приятельствовал там со многими несколько десятилетий. Приезжал, и сразу начинались всякие истории, воспоминания, смех. Казалось, для Робби весь мир был одной братской общиной, местом для оживленной веселой беседы, где можно пошутить, порой безвкусно, и громко посмеяться. Прибывая для судебного разбирательства, на котором Робби надеялся выпотрошить ответчика, он первым делом с энтузиазмом приветствовал его адвоката. В фешенебельном магазине мужской одежды, где Фивор пополнял свой дорогой гардероб, у него имелся персональный продавец, Карлос, кубинский беженец, с ним Робби всякий раз при встрече крепко обнимался. В магазине было полно мужчин, таких как Робби, с аккуратной стрижкой и заносчивым видом. Они проверяли, идет ли им тот или иной предмет одежды, придирчиво рассматривая себя в многочисленных зеркалах. Иногда даже прохаживались с беспечной, преисполненной самодовольства усмешкой, так же как это делали на улице.

Однажды на третьей неделе января Робби вдруг воскликнул, что нужно повидаться с Харолдом, давним клиентом, пострадавшим при столкновении с автофургоном. Ивон с трудом удерживалась, чтобы не отвернуться, когда смотрела на Харолда. Он сидел в инвалидной коляске, странно смещенный в одну сторону, руки и лицо обезображены шрамами. А Робби, как ни в чем не бывало, взял Харолда за руку и с жаром заверял, будто он выглядит великолепно. Он без остановки проболтал почти двадцать минут, обсуждая фаворитов баскетбольной Средней десятки. В машине Робби поделился с Ивон надеждой, что Харолд поживет еще какое-то время. Ответчики — производитель автомобиля, дорожное управление штата, а также компания, которой принадлежал автофургон, — тянут дело уже почти девять лет, очевидно, рассчитывая, что Харолд умрет. Если он умрет, то компенсационные выплаты, которые в настоящее время исчисляются суммой в двадцать миллионов, уменьшатся до одной пятой. Причем большая часть денег пойдет на погашение медицинской страховки. Так что матери Харолда, которая встретила их, еще не старой, но с большим животом, в бесформенном платье, достанется пшик. За сыном ухаживала она, с тех пор как его бросила жена. Это произошло вскоре после несчастного случая.

— А как же твой гонорар? — сухо спросила Ивон. — Он ведь тоже уменьшится?

— Понимаешь, — ответил Робби, — хотя я и начинал с Питером Нойкриссом, но на него не похож. Тот при встрече, прежде чем поздоровается, принимался рассказывать вам о добре, которое творит в этом мире, вступаясь за любого пострадавшего. Это все слова. Правила нашей игры простые: люди пострадали, им больно — мы добиваемся для них денег в качестве компенсации за боль. И значение тут имеют только деньги. Это понимают все: судьи, присяжные, я, клиент, ответчики. Деньги. Все договорено заранее: сколько получат они, сколько мы. И если тебе будут говорить что-то другое, просто не верь. — Он твердо кивнул. — Таковы правила игры.

Как всегда, самоуверенность Фивора казалась Ивон несносной. Он все обо всех знал и понимал.

— Ты все повторяешь: «игра», «игра», — неожиданно произнесла она. — Я не понимаю, что это такое. Какая игра? Как в спорте? Или актерская? А может быть, это в том смысле, когда говорят: «Я сыграл с ними шутку»?

— И то, и другое, и третье, — промолвил Робби.

— Все равно не понимаю.

Он наморщил лоб и некоторое время молчал. Они проезжали пригород в том месте, где недавно построили дом с остроконечными крышами и небольшими наружными украшениями. Вдалеке двое мальчиков играли на холоде в тезербол[15].

— Хм, черт возьми, — проговорил наконец Робби, как всегда неспособный переносить собственное молчание. — Это просто игра. Жизнь — это игра. Понимаешь? В ней, на самом деле, нет никакого смысла, кроме получения кратковременного наслаждения. И больше ничего. Нам толкуют, будто Бог создал мир, где все разумно. Ничего подобного.

Заметив, что Ивон поморщилась, Робби заговорил с большим нажимом:

— Ну скажи мне, пожалуйста, какой смысл в том, что Лоррейн больна? Что в этом разумного? Почему она? Почему сейчас? Почему такая дерьмовая болезнь? Полнейший абсурд. Или давай вспомним дела, которыми занимаемся последнее время. Токарь, сорок девять лет. Станок ломается, он выключает рубильник и начинает его чинить. Проходит мимо мастер и думает, что рубильник выключил какой-то шутник (порой такое случалось по два раза на день), и включает его. У парня полруки как не бывало. Пожарный. В свободное от работы время моет окна в чьем-то доме, подрабатывает. Казалось бы, что в этом плохого? Отходит на пару минут, чтобы взять еще моющего средства, а в это время трехлетний ребенок залезает на табуретку, выглядывает в окно и падает. Мгновенная смерть. Или, в конце концов, Харолд. Он ведь работал в торговле, был веселый парень. Вот именно, был. А через минуту превратился в фрикадельку в инвалидном кресле.

Так что это игра. Ты бьешь решающий пенальти, мяч попадает в штангу, и команда проигрывает чемпионат мира. Идешь в раздевалку и плачешь. На самом деле, в жизни царят хаос и мрак, и когда мы притворяемся, будто это не так, это и есть игра. Мы все играем на сцене. Произносим свой текст. Играем того, кем пытаемся в данный момент быть. Адвоката. Супруга. А сами в глубине души-то знаем, что в жизни, помимо этого, больше нет никакого смысла. Только порой не можем решиться произнести это вслух. Понятно? — Робби повернулся к ней, хотя на шоссе было оживленно. В его взгляде мелькало что-то пугающее. — Понятно? — спросил он.

— Нет, — ответила Ивон.

— Почему?

Она скрестила руки и промолвила:

— Я верю в Бога.

— Я тоже! — воскликнул Робби. — Но Он меня создал, значит, Ему угодно, чтобы я так думал.

Ивон раздраженно хмыкнула. Разве она не знала, что спорить с адвокатом бесполезно?

В одно январское утро, находясь всего в двух кварталах от офиса, Робби и Ивон попали в пробку. Далеко впереди в холодный воздух вздымалась густая струя дыма — так, во всяком случае, им показалось вначале, — расплываясь над желтыми сигнальными лампами, повешенными над испещренным полосами ограждением. Там были видны также какие-то спецмашины. Двигаясь по нескольку дюймов в минуту, Робби и Ивон заметили группу рабочих городской канализации в стеганых жилетах и строительных касках. Они, перегнувшись через желтые перила, что-то опускали в открытый смотровой колодец, переговариваясь с теми, кто находился внизу. Чем они конкретно занимались, Ивон и Робби не поняли. Движение регулировала девушка в защитном шлеме. Взмахом красного флажка она направляла машины по единственной оставшейся полосе. Случайно «шестисотый» остановился рядом с ней. Неожиданно Робби, несмотря на холод, опустил боковое стекло и, улыбаясь, спросил: