Кошачье шоу - Дуглас Кэрол Нельсон - Страница 78

— Еще у нас есть мисс Темпл Барр, — продолжала Молина, — которая пыталась защитить кошек. — Темпл тоже промолчала, держа себя под контролем. — Мистер Питер Берне не планировал встречи с этими случайными прохожими, он планировал только отсутствие мисс Вильгельм. Распятый кот должен был повергнуть мисс Тайлер в смертельный шок. Так оно и случилось. И у этой зловещей картины не должно было быть других свидетелей, кроме нее. В принципе, мы верим, и Берне показал, что он хотел лишить ее сил, извести ее до смерти. Ему были нужны ее деньги. Он хотел избавиться от котов, тем или иным способом: чтобы они погибли от его руки или оттого, что оказались выброшенными на произвол судьбы.

Они слушали Молину и качали головами. Питер Берне, которого они едва знали, теперь представлялся им умалишенным.

— Но почему? — в умных глазах сестры Серафины не читалось ни капли удовлетворения от всего сказанного. — Деньги не достаточный мотив для жестокости и террора, которые он учинил.

— У него был мотив куда более важный, чем нажива, — подтвердила Молина. — Так, мистер Девайн?

Мэтт снова поднял глаза. Его уже бесило, что его называют «мистером Девайном». Молина насмехалась над отсутствием его былого звания «отец» и всячески пыталась это подчеркнуть? Отец Девайн. Отец Мэтт.

— Вы хотите, чтобы я освятила прошлое каждого, кто замешан в этом деле? — не унималась лейтенант Молина. — Вы же из своего собственного опыта знаете, какой я могу быть щепетильной и тщательной, — он кивнул. — Я сделала, как вы сказали, и обнаружила кое-что… — Молина вздохнула, словно безумно устала, — мисс Вильгельм, не расскажите ли вы нам об этом?

— О чем? — голос Пегги был обреченным.

— О том, что случилось в церкви Святой Марии Гваде-лупской тридцать шесть лет тому назад.

Пегги Вильгельм уставилась на Темпл:

— Нет, — произнесла Темпл. — Я никогда не стала бы. Честно.

Безжизненные руки Пегги упали на колени, ее старческие в пятнах колени, покрытые хлопковой юбкой-брюки. Наконец-то, она произнесла:

— Тридцать шесть лет назад. Думаете, я забыла? Думаете, все забыли? Да, как тут забыть! Я жила тут недолго, в доме моей тети, ходила в эту церковь. Тогда никого из вас здесь не было. Никто из вас не мог этого знать. Лейтенант…

— В этом вся загвоздка! — тон Молины не был сочувствующим. — Вы знаете, и им тоже следует знать.

— Зачем? Все хранилось под строжайшим секретом все эти годы.

— Потому что он знает!

— Он? — Пегги Вильгельм еще никогда не была такой потерянной. — Он… он никогда не знал, отец. В этом была вся суть. Мы все хранили молчание, только чтоб… он не узнал. Это было наше дело. Дело семьи. И только моя вина. Мой грех. Не его. Он никакого отношения к делу не имел. Мое сердце восхваляло Бога, как и мое тело. Они постоянно твердят нам, какой была Дева Мария — такая молодая, такая чистая. Мне было пятнадцать, и я мало что понимала во всем этом. В то время нам совершенно ничего не рассказывали. На дворе были пятидесятые! Вы представляете себе, как давно это было? Я все время читала Новый Завет. Ангел сказал Марии, что у нее будет ребенок — Иисус, она потом пошла к кузине Елизавете, которая тогда уже все знала и воскликнула: «Радуйся, Мария, Благодати полная! Господь с Тобою; благословенна Ты между женами, и благословен плод чрева Твоего». Я повторяла эту молитву снова и снова, эти слова: «Радуйся, Мария!» Но только плод чрева моего был грехом. Но я постоянно слышала эти слова в церкви по воскресеньям. Им даже дали имя — восхваление Богородицы. Дева Мария радуется своему непорочному зачатию, ведь это чудо. «Величит душа Моя Господа, и возрадовался дух Мой о Боге, Спасителе Моем». Мне говорилось: «Милость Его в роды родов», но я читала слова и ощущала только стыд. Никакой милости для меня и моего ребенка не было — ни от церкви, ни от семьи, и даже ни от кого из вас сейчас, вы готовы очень быстро всех осудить.

Пегги Вильгельм огляделась в поисках поддержки, а потом опустила лицо. Пальчиками она прикоснулась к уголкам своих глаз, которые были сухими. А голос ее, когда она вновь начала говорить, оказался еще суше и казался практически мертвым, неэмоциональным:

— Меня послали ктете Бланд ине до самого конца. Но даже не в ее дом (слишком уж было это публично). Повивальная бабка была более рассудительной, чем доктора: что бы там у меня ни родилось, тут же забрали. Я едва помню все это. Но и не предполагалось, чтобы я помнила. Ко мне никто не был недобр, просто все так стыдились. После внутри семьи мы никогда это не обсуждали. Никогда. Меня отослали из штата, чтобы я смогла закончить школу, а потом и колледж. Я выросла, пыталась забыть, как было велено. Когда мои родители умерли, из-за разбитых сердец, как я полагаю, я переехала в Лас-Вегас, не знаю, почему. Наверное, чтобы быть рядом с моей единственной живой родственницей. Моей тетей. К тому времени она уже начала жить с кошками. Ну, и я тоже. Прекрасные, любящие, преданные котики, которые ни о чем не догадывались. Вот, что я хотела: кошек. Я не хотела… мужчин. Я не хотела… детей. И я не хотела бездомных подкидышей. Я хотела запланированных, чистокровных, благородных кошек, и чтобы они были моими. Созданий тети Бландины я кормила. Ни комнаты, ни времени, ни воспоминаний для меня там не было. Только сплошные кошки. Я люблю их, но иногда и ненавижу.

— А как насчет денег? — кольнула Молина.

— Деньги? Мне не нужны их деньги. Они дали ему денег, чтобы он ушел. Дали деньги повивальной бабке. Дали деньги людям, которые взяли моего ребенка. Но мне они денег никогда не давали, — Пегги посмотрела на отца Эрнандеса и сестру Серафину с тупым, осуждающим выражением в глазах. — Церковь говорит, что деньги должны идти только на благо, а я была злом. Церковь должна была получить все деньги: от моих родителей, от моей тети. — Пегги нахмурилась и потерла руками лоб. — Не считая того завещания, что нашла Темпл. Один-единственный раз в жизни моя тетя вспомнила обо мне, и это было написано на бумаге… Я не понимаю.

Все смотрели, не отрываясь, в смятении и безмолвии, все, кроме Молины:

— Мы все еще пытаемся разыскать последнее завещание. Из тех, которые мы пока нашли, ясно, что ваша тетя разделила свое имущество, оставив часть церкви, часть — котам и часть — вам.

Пегги принялась всхлипывать, закрывая лицо ладонями. Темпл поднялась и подошла к ней со спины, положив ей на плечи руки.

Сестра Серафина перебросила взгляд с лейтенанта Молины на отца Эрнандеса, затем на рыдающую женщину и потом взяла ее за руки.

Мэтт уставился на Молину, он явно нуждался в молчаливом оправдании этого публичного разоблачения.

— Вы когда-нибудь пытались разыскать свое потерянное дитя? — спросила лейтенант Молина.

— Нет! — выкрикнула она между рыданиями. — Он должен был быть забыт. Все этого хотели. Я должна была забыть его. Я не могла, но должна была.

— И никто не пытался с вами связаться? — Молина была просто хладнокровной вопрошающей машиной.

Даже обезумев от горя, Пегги Вильгельм отвечала уполномоченному лицу точно так же, как отвечала последние пятьдесят один год.

— Нет, — ответила она. — Кто стал бы искать меня? Это была бесплодная католическая семья, они были так счастливы забрать у меня мой… грех.

— А как насчет вашего сына?

— Сына? — Пегги выглянула из-за своих ладоней. Она ведь даже никогда не знала пол ребенка.

— Он искал вас, когда вырос, — скала ей Молина. — Он поступил в колледж, получил степень. Всегда старался быть лучшим. Потом принялся искать настоящих родителей.

Конечно, никто не станет связываться с вами без вашего согласия. Никто и не связывался, потому что он отменил свой запрос, хотя и успел раздобыть нужную информацию: ваше местоположение. К тому времени он был уже адвокатом и знал, кто вы, знал, что вы жили с Бландиной Тайлер, когда были беременной. Потом он выяснил, какой богатой была мисс Тайлер и приехал в город, чтобы продемонстрировать свою ненависть к ее церкви, к ее кошкам и деньгам, которые ему не достались. Хотя и заслуживал их. Он поступил в приход много лет назад, чтобы со временем получить причитающееся ему.