Сговор остолопов - Тул Джон Кеннеди - Страница 54

М.Минкофф

Игнациус ожесточенно сложил письмо; затем скомкал сложенный пакет из «Мэйсиз» и запустил им в мусорное ведро. Миссис Райлли посмотрела на побагровевшее лицо сына и спросила:

— Чего этой девочке надо? Чего она сейчас поделывает?

— Мирна готовится истошно вопить на какого-то несчастного негра. Прилюдно.

— Ай, какой же ж ужыс. Хороших же ж ты себе дружков подбираешь, Игнациус. Этим темненьким и так же достается, мальчик. Да и дорожка у них тяжкая, к тому же ж. Трудно жить, Игнациус. Сам потом поймешь.

— Благодарю вас, — по-деловому сухо ответил Игнациус.

— Ты ж знаешь эту нещасную темненькую старушку — она еще пралине продает перед кладбищем. Ай, Игнациус. Как же ж мне ее жалко. Как-то вижу — стоит в тряпишном пальтеце, все в дырках, а на улице такая холодина. И вот я ей грю: «Эй, милочка, вы же ж простынете, коли тряпишное пальтецо такое, все в дырках, носить будете.» А она мне грит…

— Я вас умоляю! — бешено заорал Игнациус. — Я сейчас не в настроении выслушивать диалектальные истории.

— Игнациус, послушай же ж меня. Старушка же ж жалосная такая, вот. И грит мне: «Ох, да что ж мне эта холодина, сладенькая моя. Я же к ней привыкла.» Вот же храбрая какая, нет? — И миссис Райлли с чувством взглянула на Игнациуса, ища согласия, однако удостоилась лишь презрительной ухмылки усов. — Это же что-то же ж, а? И знаешь, что я сделала, Игнациус? Даю ей четвертачок и грю: «Вот, дорогуша, сходи купи себе безделушку какую для своих внучат».

— Что? — взорвался Игнациус. — Так вот куда утекает вся наша прибыль. В то время, как я доведен чуть ли не до попрошайничества на улицах, вы швыряетесь нашими деньгами направо и налево каким-то жуликам. Все одеяние этой женщины — декорация. У нее возле этого кладбища — чудеснейшее, выгоднейшее местоположение. Вне всякого сомнения, она зарабатывает в десять раз больше меня.

— Игнациус! Она же ж вся нищщая, — печально вымолвила миссис Райлли. — Вот был бы ты таким же храбреньким, как она.

— Понимаю. Теперь меня сравнивают с дегенеративной старой мошенницей. Хуже — я проигрываю в этом сравнении. Моя собственная мать осмеливается так меня чернить. — Игнациус тяжело опустил лапу на клеенку. — Что ж, с меня довольно и этого. Я направляюсь в гостиную смотреть программу «Мишка-Йог». Между своими перерывами на возлияния принесите мне чего-нибудь перекусить. Мой клапан криком исходит, жаждуя утоления голода.

— Заткнитесь, вы, там! — завопила из-за своих ставней мисс Энни в тот момент, когда Игнациус завернулся в свой рабочий халат и величаво проследовал в прихожую, размышляя над своей самой главной проблемой: организацией нового приступа наглости маленькой распутницы. Штурм гражданскими правами провалился из-за дезертирства в рядах. Но должны последовать другие атаки, кои следует начинать в сферах политики и секса. Предпочтительно — политики. Стратегия заслуживала его неослабного внимания.

Лана Ли размещалась на табурете у стойки бара: ноги в бронзового цвета брюках скрещены, мускулистые ягодицы крепко прижимают табурет к полу, приказывая ему поддерживать ее в идеально вертикальном положении. Стоило ей слегка шевельнуться, как сильные мышцы ее нижних щек оживали и мягко охватывали табурет, не позволяя ему шататься и крениться даже на дюйм. Мышцы обтекали подушку, не давая его эрекции ослабнуть. Долгие годы практики и употребления превратили ее мягкое место в необычайно многоцелевой и ловкий инструмент.

Собственное тело всегда изумляло ее. Она получила его бесплатно, однако ни разу в жизни не купила ничего, что бы помогло ей так же, как это тело. В те редкие мгновения, когда Лана Ли становилась сентиментальна или даже набожна, она благодарила Господа за доброту Его — за то, что вылепил ей такое тело, с которым можно было дружить. Она воздавала за этот дар сторицей, великолепно ухаживая за ним, грамотно обслуживая и снабжая его с бесстрастной точностью механика.

Сегодня у Дарлины была первая генеральная репетиция. Она появилась несколькими минутами раньше с большой коробкой для платья и исчезла за кулисами. Лана рассматривала дарлинино приспособление на сцене. Столяр соорудил ей подставку, напоминавшую вешалку для шляп, только вместо крючков к верхушке были присобачены большие кольца, а три кольца поменьше болтались на цепочках на разной высоте. Те эпизоды выступления, которые Лана до сих пор наблюдала, не выглядели многообещающими, но Дарлина уверяла, что костюм преобразит представление в несравненную красоту. Жаловаться Лане было не на что. С учетом всех обстоятельств, она была даже рада, что Дарлине и Джоунзу удалось ее уговорить, и она разрешила девчонке выступать. Она по дешевке получила себе представление — и сделовало признать: попугай оказался великолепен, умелый и профессиональный артист, почти компенсировавший челдовеческие недостатки выступления. Пусть в других клубах на улице будут тигры, шимпанзе и змеи. У «Ночи Утех» в рукаве — птичьи дела, а своеобразное знание одного аспекта человеческой природы подсказывало Лане, что птичьи дела могут в самом деле взлететь очень высоко.

— Ну ладно, Лана, мы готовы, — крикнула из-за кулис Дарлина.

Лана бросила взгляд на Джоунза, подметавшего кабинки в туче сигаретного дыма и пыли, и сказала:

— Ставь пластинку.

— Прошу прощенья. Штоб пластинки еще крутить, надо трицать в неделю получать. В-во!

— Поставь эту метлу и марш к фонографу, пока я в участок не позвонила! — заверещала Лана.

— А вы слазь с тубаретки и марш к фыногру сама, пока я в учасок не позвонил и не сказал там падлиции, чтоб они, мамки, тута обыск на твово дружка-сиротку прошли, раз уж пропал он. Ууу-иии.

Лана попыталась разглядеть выражение лица Джоунза, но глаза его оставались невидимы за дымом и темными очками.

— Эт-то еще что такое? — наконец спросила она.

— Да вы тока сифлис сиротке и давала, больше ничо. В-во! И не вешай мне тут гавно ни про какой мамаёбаный фыногр. Я тока разведыю все про этих сироток, так сразу падлицию сам и позвоню. Надоело мне уже в этом вашем бардаке впахивать ниже минималой заплаты, да еще шанташ мне тут шьют.

— Эй, ребятки, а где ж наша музыка? — раздался нетерпеливый голос Дарлины.

— И что ты фараонам докажешь? — спросила у Джоунза Лана.

— Эй! Так тута значть вправду с сиротками шашли-машли. В-во! Я давно знаю. Так если вы нащом меня падлицию звонить собираисси, я падлицию сам позвоню нащот вас. Чилифоны в падлицейной управе точно все сразу зазвенят. Ууу-иии. А теперь дай мне тихо-мирно тряпкой да веником махать. Пластинки крутить — слишком умно для цветных народов. Я наверно вашу машину поломаю.

— Хотелось бы мне посмотреть, как такой каторжанин будет легавым доказывать, что он правду говорит, — особенно если я им скажу, что ты в мою кассу лапы запускал.

— Что тут у вас такое? — поинтересовалась Дарлина, выглядывая из-за занавесочки.

— Я куда лапы тут запускал, так тока в ведерко с грязной водой.

— Тут мое слово против твоего. На тебя полиция давно глаз положила. Им теперь только за одно слово уцепиться — от старой своей приятельницы, вроде меня. Кому, ты думаешь, они скорее поверят? — Лана посмотрела на Джоунза: молчание его было красноречивым. — А теперь марш к фонографу.

Джоунз швырнул метлу в кабинку и поставил пластинку «Чужак в раю» [Песня из бродвейского мюзикла «Кисмет (Судьба)» (1953), по мотивам произведений Александра Бородина, либретто Роберта Райта и Джорджа Форреста (Форреста Чичестера-мл.)].

— Ладно, толпа, мы уже идем, — крикнула Дарлина, выскакивая на сцену с какаду на руке. На ней было оранжевое вечернее платье из атласа с низким вырезом, а на самой верхушке высоко взбитой прически торчала большая искусственная орхидея. Она совершила несколько неуклюже сладострастных телодвижений в сторону вешалки, а какаду тем временем неустойчиво покачивался у нее на руке. Зацепившись за вешалку одной рукой, она нелепо прильнула тазом к шесту и вздохнула: