Время и место - Трифонов Юрий Валентинович - Страница 47

Тут Костин закончил работу. Он устал. Часы показывали половину девятого. Сусанна напевала за стеной, затем вышла в необъятном голубом капоте с драконами, лицо пухлое, мятое, пунцовое, улыбающееся.

– Ты поработал, милый?

Никто давно не называл его «милый».

Он почувствовал теплые пальцы, скользнувшие за ворот халата и бегло потрепавшие шею. Сусанна прошелестела через комнату в коридор, пучились и исчезали вокруг мощных объемов складки капота. Он смотрел на складки и думал: «Голубой капот судьбы». Как он ни вывертывался, как ни отбивался с сорок шестого года, капот настиг его, и вот он в душной, потной и сладостной полумгле. Для этого должны были угаснуть все: сначала Леша, потом Валя, Гриша. За завтраком разговаривали об Антипове. Костин вспоминал семинар, гениев и полугениев сороковых годов, Сусанна всех помнила превосходно, то были ее з в е з д н ы е г о д ы – именно тогда, в институтском подполье, затеялось то, что превратилось затем в «голубой капот», – но Костину не хотелось ее слушать, хотелось говорить самому. В ее пылкости была фальшь. И, кроме того, она пыталась дразнить. Поэтому он пресек сурово: «Короче, я отнес его рукопись в журнал, и они быстро напечатали. С моим предисловием. Я сделал из него писателя». Она сказала: «А я сделала из него... – тут последовала пауза, – человека». Было совершенно очевидно, что имеется в виду, продолжались попытки дразнить, но его это не трогало, он испытал раздражение по другому поводу и сказал: «Удивляюсь, как ты мало меня знаешь». И, насладившись молчанием, ибо она была обезоружена, сказал: «Я ничего не читал из того, что он потом напечатал. По-моему, способности у него были довольно умеренные». Она сказала: «По-моему, тоже».

...Неприятное откладывалось напоследок, и вот накануне отъезда в Ялту, мечась по городу по всяким неотложным делам, Антипов чуть не забыл заскочить на Бронную к Костину. А ведь так хотелось забыть! Морочили голову на киностудии, потом ждал денег в издательстве, бухгалтер застрял в банке, без денег не мог ехать в книжный магазин, да еще Таня просила купить в аптеке синюю лампу для прогревания, а так как отношения натянулись (из-за Ялты), он хотел выполнить просьбу непременно, но покупка тормозилась отсутствием денег, потом отсутствием ламп, кто-то посоветовал ехать на Даниловский рынок, он помчался на такси и купил и тут вспомнил про неприятное. Даниловский рынок был связан с неприятным: с памятью о войне, о голоде, нищете, долгих поездках сюда трамваем от Белорусского, поблизости были заводы, где он брал инструмент. Невероятно давно, но вдруг бывало нытье, как в суставах от отложения солей. Тогда же впервые издалека увидел Костина. Во дворе института. Антипов позвонил из автомата. Костин говорил сухо: «Я ждал вас целый день. Теперь мне не совсем удобно». – «Я могу быть через пятнадцать минут!» – «Это так спешно?» – «Да, Борис Георгиевич, извините, я вам объясню!» Последовало молчание, затем Костин сказал: «Ну, приезжайте...» Молчание означало, что Костин догадался или, может, почуял недоброе. А визит был и вправду недобрым, и ничего поделать нельзя – ни отказаться, ни забыть. Несколько дней назад собрались у Эллочки, пили чай, совещались: как быть с этой историей? Эллочка почему-то горячилась больше всех: «Я не могу смотреть людям в глаза! Когда говорят такое об учителе!» Он давно был никакой ей не учитель, и сама Эллочка в литературе не задержалась – работала где-то редактором технических бюллетеней, – но волнение и гнев, неясно против кого, душили Эллочку, она всех взбаламутила, собрала у себя будто на день рождения, а по сути, для «разбирательства дела Бориса Георгиевича» и для того, чтобы «выработать общую линию». Но разбирательства не получилось. Пришли только трое: Антипов, Квашнин и Хомутович. Квашнин, приехавший на казенном автомобиле и боявшийся сидеть слишком долго, чтоб не сердить шофера директора, говорил обо всем наспех и легкомысленно: «А, ерунда! Не придавайте значения». – «Но как же не придавать, – нервничала Эллочка, – когда говорят, что твой учитель ограбил человека. Ведь я так его уважала!» – «А ты продолжай уважать, – говорил Квашнин. – Никто никого не грабил. Это называется с э л я в и. Впрочем, я всех тонкостей не знаю». Хомутович ничего не слышал и молчал ошарашенно. Антипов слышал, и не раз, об этом жужжали много, у Костина нашлись застарелые враги, которые жаждали крови, другие люди их утихомиривали, начальство вело себя неясно и посматривало со стороны, никто не знал, что будет дальше. Антипову дали поручение, как самому молодому и деятельному. Просто другие не хотели ввязываться, а застарелым врагам, жаждущим крови, поручать остерегались. Антипову не верилось, что все было именно так, как изображало всеобщее жужжание. Тут была какая-то сложность, какая-то потайная дверь. Ему не нравилось клокотание Эллочки, и его злило ленивое легкомыслие Квашнина: «А, ерунда!» Он сказал, что никакой общей линии вырабатывать с ними не станет. Попробует разобраться сам. Дима Хомутович убитым голосом спросил: «А как же его рекомендация? Больше не имеет силы?» На другой день позвонил Котов, возникший из небытия. Антипов слышал, что тот прогнан отовсюду то ли за пьянство, то ли за ничтожество и работает чуть ли не курьером в каком-то издательстве. «Старик! – хрипел Котов. – А помнишь, кто тебе первый про Михаила Тетерина говорил? Пол-литра с тебя! Ты эту скотину равнодушную, Костина, не жалей...»

И вот он стоял перед трехэтажным домом на Большой Бронной. Не был здесь лет десять. Что-то расколдовалось в этом подъезде, в узорчатых окнах на лестнице: подъезд был обыкновенный, сырой, пахнущий неприятно, окна маленькие, все выглядело заброшенно и второразрядно. Антипов знал, что жена Костина умерла, что он живет с Сусанной, что последняя книга Костина – роман о двадцатых годах, он писал его лет восемь – вещь скучная, никто не может дочитать до конца. Все это порождало неловкость и незнание, как себя вести. Заводить ли речь о книге? Говорить Сусанне «ты» или «вы»? Выражать ли соболезнование по поводу смерти жены? Может, и не надо, ведь прошло уже несколько лет. Но было и нечто отрадное – какое-то тепло памяти о юных годах, о давних страхах, о бедных радостях, обо всем, что прошло. И, кроме того, горделивое сознание: к Костину обязан был прийти Антипов, и никто другой. Костин это поймет и перестанет говорить сухо и улыбаться свысока, засунув руки в карманы халата, всем видом показывая, что, несмотря ни на что, он, Костин, по-прежнему патрон, а Антипов клиент.

Но бормоталось привычным, гадким, зажатым голосом:

– Понимаете, Борис Георгиевич, она написала довольно резкое письмо... Сама пришла на бюро... Вообще настроена агрессивно...

– А чего она хочет?

– Трудно понять. Чего-то очень решительного. Все время звучало слово «сатисфакция».

– И бюро постановило?

– Разобраться. И мне поручено. Я не очень-то хотел, но, возможно, это лучше, что я, а не... мало ли кто... Так я подумал... Если вы не возражаете, конечно...

– Не возражаю. – Костин молчал, задумавшись, вертя ложкою в стакане чая. – А все же почему выбор пал на вас?

– Ну, это понятно, – сказала Сусанна. – Они знают, что Саша Антипов – твой ученик.

Голос у Сусанны был низкий, мужеподобный, как прежде. Она непомерно расширилась в боках и бюстом, но лицо все еще было миловидным, нестарым, с неугасшим блеском в глазах.

– Думаю, в другом дело, Сусанна Владимировна, – сказал Антипов. – Они знают мою судьбу и решили, что я гожусь. А я, вероятно, не гожусь. Вот давайте посоветуемся, как быть.

– Да что советоваться...– Костин, нервничая, ломал пальцами сушки. – Я не знаю: чего она конкретно хочет? И чего вы хотите?

– Я ничего.

– Саша Антипов ничего, конечно, не хочет, – сказала Сусанна горячо. – За Сашу я ручаюсь головой.

– О чем советоваться? – Костин сломал еще сушку и потянулся за другой. Рука была вялая, белая, в старческой гречке. Антипов отмечал мысленно: «Не забыть про сушки. Царственная рука импотента». Он рассказывал, чего хотела горбоносая женщина в очках, все время повторявшая слово «сатисфакция». Ее звали Дина Еремеевна. На поселении в Казахстане Тетерин и Дина Еремеевна жили как муж с женой. Она сказала, что Тетерин входит во вторую десятку лучших писателей России – «вторая десятка» особенно поразила членов бюро, – что он человек гордый, настрадавшийся, ему не пристало обивать пороги и выклянчивать то, что принадлежит ему по праву, но она доведет дело до конца. Она добьется «сатисфакции», чего бы это ни стоило. У Дины все зубы были железные, она курила беспрестанно. Она обмолвилась, что работала в совхозе ветеринаром. Антипов, едва увидев ее, подумал: «Эта женщина его, наверно, спасла. Она его, возможно, вырвала из лап смерти. И если уж она что схватит своими железными зубами...» Странно, он так жалел всех, так сочувствовал всем, кто вернулся оттуда, но эта женщина его тяготила – в ее словах был металлический привкус. Тетерин на бюро не являлся. Но она приходила, разъясняла, требовала, оставила заявление, им подписанное: восстановить его имя, как автора. Речь шла не только о большой трехактной пьесе, но и о двух каких-то маленьких, одноактных, которые ставились под чужой фамилией. Но там был замешан не Костин, а кто-то другой.