Выбери любимый жанр

Вы читаете книгу

Американская история

Тосс Анатолий

Выбрать книгу по жанру

Фантастика и фэнтези

Детективы и триллеры

Проза

Любовные романы

Приключения

Детские

Поэзия и драматургия

Старинная литература

Научно-образовательная

Компьютеры и интернет

Справочная литература

Документальная литература

Религия и духовность

Юмор

Дом и семья

Деловая литература

Жанр не определен

Разное

Техника

Автомобили и ПДД

Прочее

Драматургия

Фольклор

Военное дело

Последние комментарии

оксана2018-11-27

Вообще, я больше люблю новинки литератур

К книге

Professor2018-11-27

Очень понравилась книга. Рекомендую!

К книге

Vera.Li2016-02-21

Миленько и простенько, без всяких интриг

К книге

ст.ст.2018-05-15

И что это было?

К книге

Наталья222018-11-27

Сюжет захватывающий. Все-таки читать кни

К книге

Американская история - Тосс Анатолий - Страница 104

104

Изменить размер шрифта:

Только тогда память пытается воскресить и вернуть

неизбежность не только разлук, но и встреч,

и мозг снова начинает нашептывать

сначала слово «путь»,

а потом «сберечь».

* * *

Когда-нибудь я тоже обветшаю,

когда-нибудь потом...

Я аккуратным буду старичком

ходить в квартире в байковой пижаме

и завтракать домашним творогом,

и, поднимаясь выше этажом,

я буду говорить, что иду к даме,

идя к соседке с кислым молоком.

Я буду просыпаться под лучом

уже давно привычного рассвета,

его чуть-чуть рассеянного света

достаточно мне будет. Кто о чем,

а я все о газетах.

В их приметах

и в новостях родившегося дня

январь я отличу от января.

А позже, выходя со своего двора,

в костюме, чудной бабочке и с тростью,

как будто бы я собираюсь в гости,

как будто у меня есть в этот день дела.

Я сяду в незаполненный трамвай,

открою непрочитанную книгу,

нелепо обижаться, но обиду

нелепо сдерживать.

И как бы невзначай

я взгляд перевожу на тротуар,

где жизнь себя торопит суетливо,

и в этой суете есть счастье мига,

который я с годами растерял...

А может, был и прав Хемингуэй,

решив вопрос со старостью своей.

* * *

Руки, когда-то трогавшие твою грудь,

проникли и впитались в каждую клетку твоего тела,

и, хотя ты была уверена, что их забыла,

и не хотела

их вспоминать,

они неожиданно то и дело

всплывали клеточной выжимкой в сознании

и отправляли разум воспоминаниями,

и ты закрывала глаза, путаясь в прошлом,

в его безвременном расстоянии.

Там же, растворенные клеточной плазмой,

оказались и губы,

когда-то ласкавшие кожу на твоей шее,

так, что дергалась жилка и замирала, немея,

не то от щекотки, не то от страха,

а скорее

от предчувствия обреченного краха

всего замеревшего тела,

раздавленного и втертого в эти паутинные жилки.

И частично рассыпавшиеся его опилки

смешались с липким запахом вспотевшей груди

и с непонятно чьим,

не то его, не то твоим,

голосом, шепчущим: «Подожди, подожди».

Но время

постепенно лишило память движения,

превращая фильмы воспоминаний в тусклые фотографии

двух или трех случайно оставшихся сцен,

и в какой-то момент ты решила,

что это прошло совсем,

что тебя отпустило,

и ты можешь заняться чередой накопившихся дел.

Например, накормить ребенка,

родившегося, ты так и не поняла,

как и когда,

и успевшего вырасти лед до восьми,

и сказавшего тебе: «Отпусти

мою руку, мне больно».

И ты разжала затекшие пальцы

и, пробуя шевельнуть ими, подумала,

что, наверное, не хватает кальция.

И, посмотрев па своего случайного мужа,

представив, что с ним, как всегда,

придется сегодня спать,

решила, что надо будет сказать,

что ты устала и немного простужена,

если не повезет и не удастся сразу заснуть,

нагружая кровать

тяжелым сном,

и, почувствовав его желание к тебе прикоснуться,

пробормотать: «Завтра, потом» —

и отвернуться.

А утром проснуться разбитой

с одним лишь желанием быстрее попасть на работу,

и остаться забытой.

И молить Бога,

чтобы память твоя,

разоренная и опустевшая от разлуки,

подменилась памятью клеток, и та,

выдавленная из груди, шеи, бедра,

и даже мизинца,

вновь воскресила руки,

которые только и могут тебя коснуться,

чтобы потом присниться.

* * *

Смотри-ка, за окошком сыплет снег,

а в комнате тепло, цветет герань,

и «телек» примостился в уголке,

и туфли в упаковке.

И если б не вставать в такую рань,

то можно б приложиться к поллитровке

набухшего от яркости вина,

отправив его с легкостью туда,

куда уже пролились четверть литра...

Поверь мне, милая, в том не моя вина,

что, как бы образно сказать, сошла палитра

с прошедшей, скажем, жизни.

Тут, дело не в расплывчатой отчизне,

скорее, в расплывчатой реальности.

Хотя с какой такой уж радости

сдалось нам это прошлое?

Особенно когда

скользит по вороту расслабленно рука,

и взгляд плывет по взгляду,

и губы, приоткрытые слегка,

вымаливают влажностью награду,

и скоро, глядишь, вымолят...

Гляди, раскачивает сумерки луна,

и лампа вторит ей притихшим светом,

и ты пока что не спеши с ответом,

пока мы лишь с тобой в начале сна,

который, как и губы, пахнет летом.

* * *

Проживши столько лет в пустой квартире,

стирая в тазике,

мечтая о кефире

тяжелым, низким утром...

Я порой хочу уехать,

бросить все к собачьим,

обзавестись хозяйством и женой,

спать с пей, обнявшись,

ужинать горячим:

мясным, куриным, жареным, телячьим,

менять белье раз в сутки,

а потом...

родить ребенка, мальчика, назначить

ему смешное имя Элиот и плачем

его смешать день с ночью,

так же, как дождем

окно мешает тишину квартиры.

Я б просыпался рано, на настиле

забот и спешных дел,

и мы вдвоем с наследником

их дружно выполняли, готовя молоко,

а ветер бы бросал в окно

обрывки тьмы.

Мы б пристально глядели,

как сумерки домов на улице серели

и покрывались светом.

Элиот, прижавшись к папе,

жевал бы молоко,

его глаза синели,

переходя в мои.

Да и его лицо,

да и мои черты...

Как будто сон,

подумал я невольно,

уже не разобрать, где я, где он,

как будто время сбросило кольцо,

и снова я стою у изголовья.