Выбери любимый жанр

Вы читаете книгу

Американская история

Тосс Анатолий

Выбрать книгу по жанру

Фантастика и фэнтези

Детективы и триллеры

Проза

Любовные романы

Приключения

Детские

Поэзия и драматургия

Старинная литература

Научно-образовательная

Компьютеры и интернет

Справочная литература

Документальная литература

Религия и духовность

Юмор

Дом и семья

Деловая литература

Жанр не определен

Разное

Техника

Автомобили и ПДД

Прочее

Драматургия

Фольклор

Военное дело

Последние комментарии

оксана2018-11-27

Вообще, я больше люблю новинки литератур

К книге

Professor2018-11-27

Очень понравилась книга. Рекомендую!

К книге

Vera.Li2016-02-21

Миленько и простенько, без всяких интриг

К книге

ст.ст.2018-05-15

И что это было?

К книге

Наталья222018-11-27

Сюжет захватывающий. Все-таки читать кни

К книге

Американская история - Тосс Анатолий - Страница 102

102

Изменить размер шрифта:

* * *

Думая о тебе, я вспоминаю антилопу,

которую видел однажды в горах, в лесу,

с пятнистой тяжелой попой,

живущей отдельно от ее напряженного тела,

как бы независимо, на весу.

Сколько бы ты ни говорила «я люблю»,

либо крича, либо шепча мне в ухо,

мне мало,

потому что познание через органы слуха

имеет свои пределы,

но, когда я закрываю глаза,

я почти что чувствую прикосновение твоего тела,

как чувствует зрачок на ветру проступившая слеза.

Дело в том, что признание создает ощущение интима,

как запах пожухлых листьев,

как чуть уловимый привкус далекого дыма,

говорящий о где-то существующем тепле,

впрочем, не доступном ни тем, кто рядом с тобой,

ни самому тебе.

Так и твое признание,

будучи нематериальным, оно ускользает,

и очень скоро сознание

требует нового словесного подтверждения

твоих чувств,

и, хотя я не являюсь магистром искусств,

я все же могу оценить их дрожащее натяжение.

Иногда я думаю о тебе, как о запахе с тонкой кожей,

и тогда, извиваясь на бесчувственной простыне,

я не могу разобраться, что оке тебя останавливает на рубеже

реальности и памяти, потерявшейся во сне.

И лишь позже,

беспокойно забывшись сном,

я еижу себя своим дедом

или, скорее, его отцом,

влюбленным в твою прабабку,

и я понимаю тогда,

что наша судьба имеет генетическую разгадку.

Эти строки написаны не в лирическом стиле,

я пишу их как прозу,

так как не хочу, чтобы твои слезы

к моменту нашей встречи остыли.

Я хочу тронутпь губами теплые слезы, без пыли

заросшего одиночества,

я хочу узнать в них пророчество

пьяной бабки

из нашего детства

и ее непонятно откуда взявшейся догадки,

что нам друг от друга никуда в результате не деться,

как никуда не деться лицу от набегающей складки.

* * *

Я просыпаюсь ночью. В темноте

сознанье опознать себя не может,

не ведая, кому принадлежит,

какому телу, имени, стране,

как Вечный Жид,

оно неловко мечется. Но все же

ему в укор в конце концов замрет,

как бабочка на коже

руки.

Своим прикосновением оно

ее доводит зябкостью до дрожи,

и даже свет, проникнувший в окно,

ее не успокоит.

Параноик,

сознание боится потеряться

в причудах сна,

который может свести с ума

своей реальностью.

Мне снова снилась мама.

Она рассказывала что-то и была

своим рассказом слишком беззаботно

увлечена,

и это было странно.

Странно было то, что я не спал,

хотя, должно быть, только что проснулся.

я это понял по дрожанью пульса.

— Ты так во сне стонал, —

она сказала.

— Мне снился страшный сон, —

я вдруг запнулся, -

что ты, ты умерла.

И этот сон едва не свел с ума

меня своей реальностью.

И мне так было больно,

как будто тебя больше никогда...

—Сейчас прошло? — она меня легонько

к себе прижала, как бы обняла,

И боль прошла, мне стало вдруг легко,

казалось, первый раз за много лет,

как будто кровь разбавил свежий снег,

и даже свет, проникнувший в окно,

меня узнать не смог,

хоть он был яркий свет.

Я повторил: — Так ты не умерла?

— Какой ты глупый, ну, конечно, нет.

— Но яже видел...

— Просто я спала.

И этот очевиднейший ответ

настолько был естественным, что я

открыл глаза

и ощутил побег

из тела моего живого сна,

сводящего с ума

своей реальностью.

Сознанье вздрогнуло, не в силах разобраться,

куда ему нырнуть,

что есть кратчайший путь

в действительность.

Догнать ушедший сон,

казавшийся реальностью?

или остаться в реальности текущей,

которая еще мгновение назад

с такой

живущей

силой

сама являлась сном?

И только лишь луна своим пустым лучом

его освободила,

и оно

вошло в меня и стало разбираться

в структуре мозга.

Видно, слишком поздно

я посмотрел на лунное пятно,

на этот умерщвленный свет,

мгновение назад проникнувший в окно

еще живым. И тусклый его след,

раздавленный по пустоте стены,

опять, в который раз,

не снял с меня вины.

* * *

Когда б мы были счастливы,

и я, проснувшись ночью, ощутил на шее

твое дыханье,

и моя рука, скользнув под бесконечность простыни,

впитавшей с покорностью черты

твоего тела,

его влажный запах,

проникнув в мои поры, растворился

по паутине вен,

заставших в ожидании, не зная,

что дать взамен

за эту ласку.

И коснувшись глади прохладной кожи,

я распознал бы по ее чуткой дрожи,

что мы,

мы счастливы.

Но мы,

мы не счастливы,

мы вновь разделены пространством, временем

и языками стран, которых мы не знаем,

и к тому же

нам знать не хочется.

Наш мир —разлука.

Закон его движенья —

разводить нас дальше,

и подчас, мне кажется,

в природе существует

одно лишь направленье —

друг от друга.

Бессонница, ближайшая подруга

моей фантазии, лишь нас соединяет.

Как слух соединяет голоса,

как связывает мозг со словом «будет»

свои надежды,

только лишь тогда

понятно мне, что страны, города,

как и вплетенье в наши жизни судеб

случайных нам людей,

нам не помеха.

Только лишь года

все расставляют на свои места,

выветривая эхо

из слова обнаженного «судьба».