История в (пост)современном интерьере - Неклесса Александр Иванович - Страница 6

— Поэтому все-таки Вы считаете научно-техническую революцию мифом?

— Частично я уже ответил на этот вопрос. Да, конец XX века был временем усовершенствований, а не открытий. Сдвиги происходят сейчас в основном в социальной, культурной, ментальной и управленческой сфере (в широком смысле этого понятия, вплоть до глобального управления). Структуры же повседневности, в сущности, изменились не столь уж значительно. В качестве доказательства данного тезиса приведу яркий пример из одного фильма.

Американского летчика в 1942 году заморозили в порядке эксперимента и забыли о нем. Через пятьдесят лет ребятишки обнаружили контейнер и вскрыли его. Летчик оказался в 1992 году. Он звонит из телефонной будки, видит автомобили и самолеты, все это несколько другое, но понятное, и, главное, герой фильма вполне ориентируется и дееспособен в новом для себя мире. Это означает, что за пятьдесят лет структуры повседневности принципиально не изменились, они, конечно же, усовершенствовались, рационализировались, но принципиальных перемен не претерпели. А теперь проделаем мысленный эксперимент в обратном направлении: забросим человека из 1892 года в 1942, тоже на пятьдесят лет вперед. Мы получим существо, которое мало что поймет в происходящем и вряд ли окажется в состоянии пользоваться окружающими приборами и механизмами, ибо оно перешагнул через ту самую полосу инновационного взрыва рубежа веков.

Тупик прежней формы цивилизации, мира Модернити, оказался не в сфере техники, экономики или политики, а в сфере мышления, в его выхолащивании. Проблема творческого, нелинейного мышления обретала новую актуальность в наши дни. Она тесно связана с темой интеллектуальной и социальной гегемонии в Новом мире, где операции с нематериальными активами приобретает все большее значение.

Первыми о теме социального переворота на новом языке заговорили Антонио Грамши и представители Франкфуртской школы. Все они находились под впечатлением предугадываемого этапа социальной эволюции, когда знание и интеллект становятся непосредственной производительной силой. Сюжет, однако, оказался посложнее, он связан с системным кризисом буржуазного общества, индустриализма как идеи, с приближающимся крахом прежних структур политической и экономической практики, и даже институтов образования и привычных форм организации исследований: как университетских, так и академических. А также с параллельным взлетом интеллектуально изощренного социального, управленческого и предпринимательского действия, с формированием нового класса — «людей воздуха», «четвертого сословия», теснейшим образом связанных с культурой управления, нематериальным производством и бытием. И подчас тем или иным образом ломавшего прежнего гегемона, буржуазию, что называется, «об колено».

В далеком XIX веке ядерный взрыв в данной сфере произвел Карл Маркс, сконцентрировав его потенциальную мощь в одиннадцатом тезисе о Фейербахе, когда заявил, что интеллектуалы призваны не объяснять мир, а переделывать его. Это была социальная бомба. Она оказалась даже более мощной, нежели, если не ошибаюсь, гегелевское высказывание (или кого-то еще из великих немцев): «Европейская культура — это виселица, на которой повешены греческие боги». Находясь под впечатлением идеи переустройства мира, Грамши, мэтры и последователи Франкфуртской школы задались естественным вопросом: кто же станет главным субъектом перемен? Маркс полагал, что пролетариат. Было, однако, понятно, что не рабы сокрушили Римскую империю, не крестьяне — феодализм, и, вскоре для людей вроде Антонио Грамши стало ясно, что не пролетариату было суждено смести с исторической сцены капитализм. Тогда кому же?

Грамши писал, что истинный гегемон грядущей революции — это интеллектуалы. Они должны пройти культурную и моральную реформацию, организовать системные перемены и возглавить их. К тем же выводам пришли практически все представители Франкфуртской школы, создав синтетическую концепцию марксизма без пролетариата. Позже данным вопросом занимались представители и других организаций: к примеру, один из отцов-основателей Римского клуба Эрих Янч, который в свое время посвятил немало усилий созданию концепции «активного представления будущего», в каких-то своих чертах схожей с тем, о чем мы только что говорили.

Эта же идеология пронизывает революционные акции конца 60-х — начала 70-х годов: красный май в Париже, антивоенное движение в США. Постепенно люди, бегавшие в джинсах, заняли позиции в СМИ, в образовательном истеблишменте, в политике, в финансовой сфере. Американцы, не читавшие Милована Джиласа, назвали их новым классом. Его-то появление на исторической арене и предвидел Грамши, а «франкфуртцы» по-своему создавали: Маркузе ведь был одним из самых читаемых авторов того периода, чьи лекции производили порой взрывное воздействие. Новый класс, определяя свои позиции в обществе (классовое положение), становился системным оператором нематериальных ресурсов, которые постепенно обретают статус основных.

Так что на протяжении ХХ века к власти шла уже не буржуазия, а новый интеллектуальный класс — и во главе его менеджеры, стратеги, создатели конструктов будущего мира, его изощренных игр и «смысловых троп», люди, обладающие действенным символическим авторитетом, основанном на иных основаниях, нежели экономические ресурсы. Революция менеджеров (а ранее — торжество номенклатуры, равно как и затянувшийся «пир чиновничества») — лишь один из начальных актов нового действия исторической драмы.

Мир тем временем существенно изменился, и теперь мы воочию наблюдаем новую экономику, основанную на управлении нематериальными активами, новую политику, основанную не столько на идее национального государства, но, скорее, международных регулирующих органов, нелинейных алгоритмах действия и управляемого хаоса.

Теперь на наших глазах возникает целый Новый мир, постигающий и постепенно перемалывающий коренной дефект ригидной ментальной культуры (ее привычную линейность и редукционизм), но стремящийся прагматизировать открывшуюся новизну на основе иной рациональности. Оказалось, однако, что на «контурных картах» (пост)современности, можно прочертить чрезвычайное множество дорог. Прежняя буржуазия, заключив подобие конкордата с новым интеллектуальным классом, продлила свое существование, найдя временный выход в финансовой экономике. Политики выстраивают собственную систему стратегического союза с «людьми воздуха», основанную на рационализации механизмов контроля над множащимися в мире ситуациями неопределенности, на неостратегическом мышлении, базирующемся опять-таки на принципах той самой новой рациональности, описанных в свое время еще Теодором Адорно.

Все происходящее означает, естественно, не только поиск иной формы организации действия, основанного на изменившихся постулатах эффективного знания, на существенно обновленных способах управления и умелых формах активного представления будущего. Новый амбициозный класс действует не просто поверх прежней картографии социального космоса и населяющих его объектов. Это дерзновенная попытка создания собственной социальной среды: казуальной (но не случайной) и виртуальной (но в прежнем, уже порядком подзабытом значении данного многозначного понятия). Я попытался затронуть тему и описать отдельные черты актуального процесса в книге «Люди воздуха, или кто строит мир?».

В принципе, в настоящий момент существуют три основные концепции, объясняющие происходящее. После 11 сентября 2001 г. Фрэнсис Фукуяма заявил в одной из статей, что локомотив Модернити несется столь быстро, что сметает все на пути, отсюда кризис, т. е. кризис в том, что модернизация мира резко ускорилась. У многих тезис вызывает серьезные сомнения, хотя бы потому, что вряд ли можно назвать модернизацией происходящее, к примеру, в Ираке или особенно в Афганистане. Другую популярную позицию, объясняющую усиление нестабильности и рост кризисных ситуаций в мире, вроде бы можно подвести под тезис Хантингтона о столкновении цивилизаций (что зачастую и делается). Но и с подобной оценкой трудно согласиться, поскольку на планете фактически господствует одна цивилизация — Модернити, втянувшая в себя прочие известные нам культуры, которые ведут текущие споры, пусть с теми или иными отклонениями, но на едином, внятном для всех языке.