Государство и корпорация - Неклесса Александр Иванович - Страница 2

Сегодня «четвертое сословие» — влиятельный субъект социальной динамики, творец геоэкономических и геополитических стратегий, оператор финансовых ресурсов и проектировщик информационно-коммуникационных технологий, плетущий смыслопроводящие сети Нового мира. Предтеча же его, «двойник», но одновременно и оппонент, — другая управленческая ветвь: административно-номенклатурный «новый класс» или политическое сословие, делавшее акцент не на личном обладании материальными ресурсами и даже не на непосредственной конвертации власти в собственность («термидорианство»), а на коллективном («корпоративном») прямом либо косвенном управлении ею. На подчинении себе тем или иным способом прежнего владельца и гегемона — исторического третьего сословия.

В прошлом веке определенные черты «государства-корпорации» можно увидеть, скажем, в номенклатурной («азиатской» или «прусской») версии строя, шедшего — различными путями — на смену господству третьего сословия. В исторической ретроспективе данное направление включало в себя не только опыт построения «коммунистической государственности» в России — СССР, но также теорию и практику корпоративного государства в Италии, в Германии, в ряде других стран (Испания, Португалия, Аргентина и т. д.).

Можно вспомнить и такое проявление генетических цепочек «бюрократической» (патерналистской) государственности в ХХ веке, как социал-демократические и «народно-демократические» модели в Европе либо элементы американских неосоциальных программ («Нового курса», «Великого общества»).

Прочь от равновесия

Параллельно в индустриально развитых странах набирал силу иной процесс — перерастание «подданными» (и организациями) государства-суверена прежних рамок общежительного регламента.

Корпорации, в особенности транснациональные, мультикультурные, глобальные, стремились преодолеть ограничения своих компетенций, взломать существующие правила игры. Состязание в русле данного процесса — нерв истории антимонопольного, антитрестовского законодательства и даже борьбы с организованной преступностью, и далее — с новым (системным) терроризмом…

Другая, не менее выразительная ипостась процесса — «революция менеджеров», принимавшая все новые формы, а в конце века — распространение неолиберальной модели мироустройства и сопутствующая ей «революция элит». Неолиберальная формула мироустройства способствует политэкономизации деятельности государства. В ходе же глобализации характер государственности, управления, международных связей обретает явную геоэкономическую специфику.

Однако современное понимание корпораций нельзя свести исключительно к экономической субъектности. Равно как не сводимо оно к формату «учреждения», «фирмы». Речь идет о новом поколении влиятельных структур, существующих за пределами привычного образа ТНК, то есть о параполитических территориальных, региональных, отраслевых, деятельностных и иных групповых организмах. А также о религиозных, этнических и других «глобальных племенах»/сообществах. Современная корпорация — это не просто экономический субъект с конкретным материальным продуктом и планированием товарного успеха. Корпорация создает образы будущего, предлагает план по обустройству определенной социальной ниши и борется за осуществление этого будущего.

Впрочем, схожие и даже более выразительные реалии имели место в прошлом — вспомним хотя бы опыт Ост-Индской компании, обладавшей не только мироустроительными планами и собственными денежными знаками, но также средствами проекции силы: военным флотом, вооруженными формированиями. Или вспомним еще более экзотичные парагосударственные рейдерские/каперские коалиции, вычерчивавшие зыбкие границы экзотичных «морских государств». Однако эти организмы все же не представляли собой системное и конкурентоспособное (по отношению к национальному государству) явление.

Очередная мутация государственности в ХХ веке обнаружила себя в процессах деколонизации и становления третьего мира, трансформации парагосударственности колоний, протекторатов и других зависимых территорий в формат суверенной государственности.

Кроме того, в матрице постколониального госстроительства выявились следующие специфические тенденции:

— местническая (клановая) приватизация полученного «наследства», при которой правящие группировки подчас были склонны рассматривать обретенную государственность как свой специфический ресурс;

— деятельность транснациональных корпораций, порой продуцировавших ситуации, когда новообразованные государства выступали не столько в качестве субъекта, сколько как денационализированные (ср. «деклассированные») объекты.

Происходившие в процессе деколонизации/неоколонизации метаморфозы государственности порождали, таким образом, еще одну версию «государства-корпорации» (уже в ипостаси «корпорации-государства»), а экстремальные проявления феномена инициировали трансформацию национальных ресурсов в продукт симбиотической «трофейной экономики».

Подобные тенденции оказались свойственны, однако, не только странам третьего мира. Они проявлялись впоследствии — причем в достаточно широком диапазоне и с той или иной степенью полноты — в различных группах государств. Так, уже в наши дни мы наблюдаем специфический транзит государственности (в привычном ее понимании) применительно к новой логике политического и социального строительства: когда национальная государственность рассматривается не как интегрирующий субъект, а политэкономическая группировка — не как его составная часть, но прямо противоположным образом.

В этом случае государство превращается в своего рода «синтетический объект»: аморфное пространство, в пределах которого тот или иной клан борется за свою особую субъектность. В результате «планеты-государства» раскалываются на своеобразные «астероидные группы», ощущающие подчас большую родственность с аналогичными образованиями в орбитах других национальных и паранациональных объектов и образующие с ними собственные констелляции. Национальная же государственность рассматривается в данной логике как цивилизационный ресурс, историческое наследство, которое обречено на приватизацию в частную либо групповую собственность, заметно деформируя при этом прежнее понимание государственности.

В конечном счете в сложноорганизованной ойкумене возникает новый класс социальных систем — галактика влиятельных персонажей, потенциально (и актуально) обладающих доступом к самому совершенному в истории инструментарию и технологиям, позволяющим реализовывать иной уровень системных операций, включая эффективные действия в ситуациях неопределенности.

Одновременно нарастает многоголосие культурных формул миростроительства, а критические взаимодействия между разнокалиберными, в том числе «неформальными», игроками на планете и конкурирующими поколениями персонажей находят выражение во взрывном росте коммуникационности, в разнообразных дисбалансах и резонансах, совокупно удаляющих человечество от состояния равновесия.

Июнь, 2007