Калигула или После нас хоть потоп - Томан Йозеф - Страница 152

– Я жизнь за тебя отдам! – бил себя в грудь Друз.

Они клялись, присягали, гнули спины, но императора не тронул поток раболепных слов.

Авиола поставил перед Калигулой хрустальную чашу с вином, отпил из нее сам и заговорил:

– Как раз сегодня, в кругу наиболее преданных тебе людей, мы хотели заверить тебя, что мы всегда были и всегда будем твоей опорой в заботах.

– Авиола запнулся, проглотил слюну и пробормотал:

– В заботах, которые ожидают всех нас в связи с дурными вестями с Дуная…

Калигула резким движением сбросил на пол чашу с вином.

– Стычки на границах устраивают мои легаты! – Его лицо перекосилось от злости.

"Фаларид!" – подумали они.

– Теперь речь идет не о простых стычках, божественный, – решительно проговорил Пизон. – Как сборщик податей на севере я имею достоверные известия от своих людей. Готовится набег германских племен на наши римские земли. Рим должен опередить варваров, чтобы первым нанести удар и загнать их подальше в задунайскую глушь. Ты станешь победителем…

– Избавиться от меня хотите? – закричал Калигула. – Клянусь всеми богами! Из-за того, что вам хочется золота, я должен проливать кровь?

Он встал с ложа и забегал по триклинию, лицо его было искажено от гнева. Смотреть на него было смешно и страшно.

– Рим недостоин меня. И я покараю его. Я покину его. Я перенесу столицу в Александрию! А вы поедете со мной!

Удар был неожиданный и ошеломительный. В Александрию! У сенаторов кровь застыла в жилах. Теперь им было ничуть не легче, чем когда они решили, что отряд преторианцев прислан для того, чтобы всех их перебить.

Они были изъедены пороками, с Римом их связывала только нажива, дворцы и виллы, это были корыстолюбцы без сердца, но Рим они все-таки любили.

Родовые предания были связаны с семью холмами города. Деды и отцы жили здесь, здесь же должны жить сыновья и внуки и отсюда править миром. Вовсе не трудно было бы обратить имущество в деньги и продолжать наживаться в Александрии, даже, пожалуй, и легче; новый рынок и новое окружение всегда имеют свои выгоды. Но покинуть Рим? Без нас Рим погибнет! Рим – это мы!

Ведь это наш Рим!

В глазах их стоял ужас, но противоречить императору они боялись.

Наступило долгое молчание. Калигула продолжал ходить по комнате; он выжидающе смотрел на сенаторов. Нетерпение его росло, оттого что они молчали.

Опять заговорил рассудительный Пизон:

– Никогда, никогда, мой цезарь, не приходило мне на ум, что я мог бы покинуть Рим, город городов, центр мира, который воздвигали твои и мои предки. Город великолепный, великий, единственный…

Голос его дрожал. Страх оставил его. Если Рим будет потерян, то стоит ли заботиться о жизни? Он оглянулся на других, потом посмотрел на безжалостное, то бледневшее, то красневшее лицо императора и продолжал:

– Прости, божественный цезарь, но я полагаю, что могу говорить за всех: мы не можем покинуть Рим. И ты не можешь. Позволь мне быть откровенным. Источник твоей силы здесь; и поэтому Рим непобедим. Но если ты оставишь Рим, открыв варварам свой тыл, то в этом они увидят твою слабость.

– Какое мне дело до варваров? – накинулся на него Калигула. – Я могу сделать все, что захочу. А если мне удастся сломать вековую традицию, то это, напротив, будет доказательством моей силы. И вас я заставлю пойти вслед за мной!

Авиола набрал в легкие воздуху и решительно сказал:

– Ты можешь предать нас казни, господин, но покинуть Рим не заставишь.

Калигула подскочил к Авиоле и грубо схватил его за плечи:

– Ты знаешь, с кем говоришь, ничтожество?

– Знаю, с владыкой Рима, – сказал Авиола, – знаю также, что только вместе, ты и мы, сможем отстоять империю. Это знали Август и Тиберий.

Тиберий побеждал, потому что нападал первым. Атака – залог военного успеха. И тебе это известно, мой господин!

Калигула стал в тупик. Он быстро заморгал и стал хрустеть пальцами.

Авиола понял, что император в нерешительности.

– Сегодня падет голова бунтовщика Фабия Скавра, и римский сброд опять залезет в свои норы. Ты будешь в безопасности, бежать никуда не следует.

Но необходимо подумать, мудрый владыка, об опасности предстоящей: о варварах!

Калигула колебался. Он прилег на ложе. Авиола пользовался нерешительностью императора и продолжал:

– Римские легионы с их прославленными орлами мы снабдим таким оружием, что варвары кинутся наутек, едва лишь завидят армию. Ты, сын Германика, поведешь солдат, они играючи переберутся через Дунай и Рейн и добудут для Рима новые провинции и владения. Новый Страбон опишет новый мир. Мир, принадлежащий императору Гаю Цезарю…

Калигула шевельнулся.

– Ты возвратишься в Рим, и тебя будет ждать невиданный доселе триумф.

Ты будешь бессмертен! Клянусь, половину своего имущества я отдам, чтобы прославить твой триумф! – с жаром произнес Авиола.

– И я! И я! – закричали остальные.

Страсти накалялись.

Сенаторы внимательно следили за лицом императора. Безумец! Мальчишка!

Как у него открылся рот, как заиграли глазки, когда он услышал о триумфе!

Он наверняка уже видит себя на золотой колеснице, движущейся по Священной дороге, царь царей, владыка мира во всей славе…

Император раздумывал: они хотят выставить меня из Рима. Если меня тут не будет, у них развяжутся руки. Если я буду далеко на Дунае, они смогут лишить меня власти и провозгласить императором кого-нибудь другого.

Глупость! Армия на моей стороне. И если я начну войну, они обещают мне триумф. Триумф, какого мир до сих пор не видывал!

Инфантильная душа Калигулы попалась на удочку обещанной бессмертной славы. Золото, солдаты – все будет у него, чтобы прославиться. Ему не придется жертвовать ничем. А если он там погибнет? Последняя мысль начисто уничтожила мечты о триумфе.

Император молчал, напряжение росло. Сенаторы поняли, что какое-то более сильное впечатление заслонило видение славы.

Боги! Кто способен понять этого человека! Что за жизнь – постоянно быть начеку и следить за его настроениями, чтобы не свернуть шею. Авиола начал наобум:

– Именуемый отцом отечества, ты прославишься, как Октавиан Август, и даже более; имя твое войдет в историю, а это обязывает и тебя и нас. наш возлюбленный император…

На дворе послышался цокот копыт, потом быстрые шаги. В триклиний вбежал Луций Курион. Не поздоровавшись ни с кем, он кинулся прямо к императору, лицо его было красным от волнения.

– Что случилось, Луций?

Луций наклонился к Калигуле и что-то зашептал:

– Сколько, говоришь? – пролепетал император.

– Больше двадцати тысяч солдат. Между Ленцией и Лавриаком часть германцев уже перешла Дунай, – шептал Луций. но в напряженной тишине было слышно каждое его слово. – Элий Проб отступил. Есть опасения, что варвары ворвутся и в Паннонию!

Сенаторы забеспокоились. Луций выпрямился, он стоял рядом с императором, словно был его телохранителем.

Калигула обеими руками теребил край синей, расшитой звездами туники, он хрипло дышал и беспомощно озирался.

Авиола подошел к императору:

– Плохие новости? Не стоит пугаться, если даже новости самые ужасные. Ведь у тебя есть мы!

В этот миг, неожиданный, как молния, луч озарил тьму страха, в которой пребывал император. Вот оно, решение! Единственное и совершенное. Калигула просиял. Не боги ли внушили эту блестящую мысль своему земному брату? Или, может быть. это благодетельная судьба печется обо мне? О, я не последую примеру безумца Тиберия! Оставить Рим, чтобы за моей спиной они могли плести интриги?

Император отпил вина и встал.

Поднялись и все остальные, предчувствуя значительность минуты.

– Глуп тот правитель, который не признает правоты своих советчиков и не способен сознаться в собственной ошибке. Я решил. Я отправляю свои легионы, доставшиеся нам в наследство от предков. Рим получит новые провинции и новые богатства…

Речь цезаря заглушили крики ликования.